Главная

Глоссарий

Л

Лабильный

(от лат. labilis – скользящий, неустойчивый) – функционально подвижный, изменчивый, неустойчивый, склонный к изменениям.

Лабиринт

образ-метафора постмодернизма - один из центральных элементов системы понятий философского миропонимания Борхеса (см. эссе: "Сад расходящихся тропок", 1944, "Дом Астерия", 1949, "Абенхакан эль Бохари, погибший в своем лабиринте", 1949 и др.) и Эко (см.: "Имя розы", 1980, "Заметки на полях "Имени розы", 1983, "Путешествия в гиперрсальности", 1987, "Пределы Интерпретации", 1990, "Остров прежнего дня", 1994, "Поиск совершенного языка", 1995 и др.). У Борхеса выступал, в частности, своеобычной моделью вселенского мироустройства: мир суть Вавилонская библиотека, охватывающая "все возможные комбинации двадцати с чем-то орфографических знаков (число их, хотя и огромно, не бесконечно) - или все, что поддается выражению - на всех языках". Согласно Борхесу, такое "книгохранилище" - это Л., или Система, архитектоника которой обусловливается собственными правилами - законами предопределения, высшего порядка, провидения. Вселенная-библиотека у Борхеса структурна, ибо периодична: "Если бы вечный странник пустился в путь в каком-либо направлении, он смог бы убедиться по прошествии веков, что те же книги повторяются в том же беспорядке (который, будучи повторенным, становится порядком: Порядком"). Восприняв борхесовскую идею Л. как образно-знаковую модель Универсума, Эко ("Имя розы") выстраивает своеобразную "двойную метафору - метафору метафоры", акцентирование изображая библиотеку аббатства как Л., непостижимый и недоступный для непосвященных. Монастырское книгохранилище у Эко - своего рода мировой план, в котором любому помещению (в зависимости от его месторасположения) присвоено символическое географическое наименование: по замечанию одного из центральных персонажей, "библиотека действительно построена и оборудована по образу нашего земноводного шара". Пожар, уничтоживший библиотеку, у Эко - это не столько воображаемая на знаковом уровне процедура разрушения борхесовского Л. в результате теоретической и аксиологической полемики, сколько символ смены доминирующей парадигмы мироописания как итога интеллектуальной революции постмодерна. По мнению Эко ("Заметки на полях "Имени розы"), борхесовский Л. Вселенной системен и структурен, выход из него предопределен самим фактом его существования: в нем нет разветвлений и тупиков, отсутствует ситуация перманентного выбора, ибо блуждающий в нем - это фаталист в состоянии пассивной зависимости от прихотей и причуд творца Л. [Таковыми Л. в истории человечества, нередко понимаемой Эко как история мысленного конструирования людьми возможных миров, являлись: а) безальтернативный Л. Минотавра, в котором было в принципе невозможно заблудиться, ибо все дороги вели (безразлично - с помощью нити Ариадны или без оной к неизбежной развязке - встрече с Минотавром); б) "маньеристический", по Эко, Л., состоящий из разветвленных коридоров со множеством тупиков - выход из которого в конечном счете достижим через конечное число проб и ошибок]. Постигнув физиологическую, психологическую или ментальную организацию их создателей - можно проникнуть в тайну самих Л.: герои романа Эко разгадали загадку Л. "извне", а не "изнутри". (Ср. у Батая: "По ту сторону себя, как я есмь, я встречаю вдруг существо, которое вызывает у меня смех, поскольку оно без головы, которое переполняет меня тоской, поскольку составлено оно из невинности и преступления: в левой руке его - кинжал, в правой - пылающее сердце бытия. Его фигура вздымается в едином порыве рождения и смерти. Это не человек. Но это и не Бог. Это не я, но это больше, чем я: в чреве его лабиринт, в котором он теряет себя, теряет меня, в котором, наконец, я нахожу себя, став им, т.е. чудовищем".) Скорее мировоззренческий, нежели сюжетный вывод Эко оказался достаточно категоричен: "Хорхе не смог соответствовать собственному первоначальному замыслу". Согласно Эко, подлинная схема Л. мироздания - это "ризома", устроенная так, что в ней "каждая дорожка имеет возможность пересечься с другой. Нет центра, нет периферии, нет выхода. Потенциально такая структура безгранична". Путешествие в таком Л. - являет собой ситуацию постоянного выбора, облик создателя такого Л. куда менее значим: мир такого Л. не достроен до конца, не подвластен даже предельному рациональному пониманию: "Пространство догадки - пространство ризомы" (Эко). Сопряжение "ризомы" и "структуры", с точки зрения Эко, невозможно и немыслимо - это понятия-антиподы. Постмодернистский Л. ризомы призван сменить традиционалистский, классический Л. мироподобной библиотеки Хорхе Бургосского, прототипом которого для Эко был сам Борхес. Истоки идеи Л. ризомы Эко усматривал в парадигме устройства мироздания средневекового герметизма, а именно в идее о том, что мир целиком отражается в любом своем конкретном проявлении ("принцип всеобщего подобия"), вкупе с отказом от закона причинной обусловленности, результирующимся в трактовке Универсума как "сети переплетающихся подобий и космических симпатий". Семиозис в рамках герметизма, по Эко, органично допускает и фундирует "герметический дрейф" - "интерпретативный обычай, преобладавший в ренессансном герметизме и основывающийся на принципах универсальной аналогии и симпатии". Последний на уровне интеллектуальной практики являет собой бесконечный переход "от значения к значению, от подобия к подобию, от связи к другой связи": знак, тем самым, по Эко, оказывается чем-то таким, посредством познания которого мы постигаем "нечто иное" (ср.: посредством познания знака мы постигаем "нечто большее", по Пирсу). Историческим коррелятом "герметического дрейфа" в предельных его версиях Эко полагал поиск источников бесконечных значений в процедурах каббалы, отдавая предпочтение "процессу свободного лингвистического творения" или "экстатической каббале" (когда почетное место между Текстом и Богом занимал Толкователь) перед "теософической каббалой" (когда посредником между Богом и Толкователем выступал Текст). Пророча наступление Эона Ризомы, Эко не пренебрег постановкой ряда очевидных проблем: Бесконечна ли ризома? Допустима ли акцентированно безграничная и беспредельная иерархия смыслов и значений применительно к миру людей, понимаемому и интерпретируемому в качестве особого Текста, особого Мира Знаков? Насколько продуктивен в предельных своих проявлениях сопряженный с бытием этого мира бунт Означающего против тирании Означаемого? Отталкиваясь от экстравагантных мистических опытов герметизма и оккультизма, продуцируя мыслимый диапазон траекторий человеческих судеб в Л. пространства ризомы, Эко пришел к выводу ("Маятник Фуко", "Остров накануне"): семиозис в игровой форме есть и безусловно должен быть ограничен. "Рамки" гиперпространства ризомы задаются предельно артикулированной сакральной осмысленностью жизни и ее смыслов: только "о-смысленный", по Эко, семиозис - нить из бес-смысленного ризоматического Л.: "рождение Читателя оплачено смертью Автора" (Р.Барт). Для человека не может быть ситуации невозможности преодоления Л. - есть неизбывная проблема цены этого. (См. Борхес, Эко, Ризома, "Смерть субъекта".)

Ламаизм

форма позднего буддизма, которая господствует в Тибете, Внутренней Монголии (КНР), в МНР, отдельных районах Непала и Индии и монахов которой называют ламами (т.е. главными, верховными). Возник в Тибете в 8 в.; в 15 в. он получает свою теперешнюю форму в виде церковного государства, во главе которого стоят «далай-лама», а также «тулки», или «хутухты», которые считаются земными образами Будды и Бодисатвы и после своей смерти снова возрождаются в детях. В ламаизме философия буддизма переплетается с верой в таинственную магию. Основные идеи ламаизма изложены в двух сборниках священных текстов: Ганджур (перевод откровений, 108 томов) и Данджур (перевод толкований, 225 томов). Центрами культовой деятельности приверженцев ламаизма являются монастыри (дацаны), где совершаются богослужения. В Российской Федерации больше всего ламаистов в Туве, Бурятии и Калмыкии, но дацаны имеются и за пределами этих республик.

Ламаркизм

направление в эволюционной биологии, противостоящее дарвинизму в трактовке ос­новных механизмов и движущих сил исторического развития живой природы. Если, согласно Ч. Дарвину и дарвинизму, основными факторами и движущими силами эволюции являются борьба за существование (понимаемая, правда, достаточно широко) и естествен­ный отбор (на основе исходно случайной наследствен­ной изменчивости живых организмов), то ламаркизм настаивает на второстепенной роли естественного отбора в качестве фактора эволюции, отводя главную роль в эволюции жизни либо прямому направляюще­му влиянию внешней среды (механоламаркизм), либо волевым усилиям самих живых организмов (психола­маркизм). Хотя основы этого учения, как это и следу­ет из названия, были сформулированы еще в самом начале XIX в. великим французским естествоиспыта­телем Ж.Б.Ламарком (1744—1829), расцвет и особая популярность этого направления падает на конец XIX — первые десятилетия XX в., т. е. на период известного кризиса дарвинизма. Ламаркизм в любой своей вер­сии в обязательном порядке базируется, как минимум, па двух основополагающих предпосылках, полностью не совместимых с современными представлениями о принципах организации и функционировании генно-молекулярных структур: 1) признание изначальной способности живых организмов всегда целесообраз­но (а не случайно) изменяться в ответ на любые изме­нения внешних условий (или на изменения своих собственных внутренних потребностей), и 2) призна­нием способности живых организмов передавать по

наследству своим потомкам все таким образом благо­приобретенные изменения. Оба эти постулата (в ка­кой бы смягченной форме они ни формулировались) оказались полностью несостоятельными в свете основ­ных принципов организации генных структур, все более полно выявляемые современной генетикой. В результате, к середине XX в. популярность ламар­кизма в среде профессиональных эволюционистов практически сошла на нет, а все (весьма, кстати, ред­кие) попытки воскрешения этих идей на базе обще­принятых на сегодня представлений о механизмах функционирования молекулярно-генетических струк­тур выглядят откровенной натяжкой и малоубедитель­ны. (См. биология, детерминизм, научно-исследова­тельская программа).

Ландшафт

термин географической и искусствоведческой традиции, используемый постмодернистской философией (см. Постмодернизм, Метафизика, Деконструкция, Деррида, Делез) в контексте конституирования философской парадигмы многомерности структур бытия и человеческого мышления, а также задающий рамку знания для функционирования сопряженных словоформ, ангажированных в середине - второй половине 20 в. в качестве собственно философских понятий (плоскость, поверхность, глубина и т.д.). Конституирование и легитимация "Л." как определенной структурной позиции постижения мира выступило результатом осмысления как умозрительного, так и конкретного человеческого опыта, согласно которому стили и формы интеллектуального дискурса необходимо коррелируются с соответствующими телесными практиками (см. Тело), самоутверждающимися в границах экспрессивно-коммуникативной составляющей текста. (См. у Барта: "...стиль обладает лишь вертикальным измерением, он погружен в глухие тайники личностной памяти, сама его непроницаемость возникает из жизненного опыта тела... Вот почему стиль - это неизменная тайна, однако его безмолвствующая сторона вовсе не связана с подвижной, чреватой постоянными отсрочками природной речью... Тайна стиля - это то, о чем помнит само тело писателя".) Текст при этом формирует собственное - текстовое пространство, ибо язык (по Гумбольдту, "сплетающийся из пространства") в значимой степени складывается как способ фиксации и воспроизведения именно пространственно-временных отношений. Такие мыслители, как Кьеркегор, Ницше, Хайдеггер, в существенно значимой степени задавшие архитектонику философской мысли 20 в., с особой тщательностью относились к определению "месторасположения" собственного взгляда на мир и сопряженных с ним ("месторасположением") пространственных образов. (Ср. у Новалиса: "Любой ландшафт - идеальное тело для выражения определенного строя мысли".) Структурированность Л. в качестве рамки, организующей постижение космоса, хаоса и осмоса, может видеться (В.Подорога) в нескольких измерениях: 1) Визуальный, "оптически достоверный" Л. ("физически, исторически и биологически локализуемый образ ландшафтного пространства") - как надъиндивидуальная "вселенная" творческой лаборатории тех или иных философов в определенный момент их профессиональной деятельности. 2) Вербальный Л. ("переживание конкретного ландшафта в словесных образах, его описание, интерпретация, введение в чуждый ему контекст", сопровождающиеся заменой "физики" образа его эстетизированной риторикой): "морские пейзажи" Кьеркегора, преимущественно подземные пространства стихий Ницше, "горное пространство" Хайдеггера - "складка" или "зона субъективации" Делёза - как предпочитаемые метафорические "сферы" или "уделы" (см. Плоскость) их философствования. 3) Телесный (все более незримый и безобразный) Л. ("психомоторные эффекты", побуждающие начальные движения письма и линию события, рождающую своим движением произведение) - как задающий особые "направления" мысли ("широта" - "линия Веры" Кьеркегора; "восхождение к глубинам" - "линия танцевальная, дионисическая" Ницше; "вздымание" - "линия Складки/Сгиба" Хайдеггера). 4) Л. - "ряд философского письма" - как особая форма объективации всех предыдущих измерений и задающий: коммуникативную направленность философствования; выбор доминирующей стилистической формы, образующей текст произведения и открывающей пространство для чтения (пунктуационное, "точечное" письмо Кьеркегора - афористическое письмо Ницше - этимологическое, "дефисное" письмо Хайдеггера). Формирование в 1980-1990-е ряда "метафизик Л." являет собой результат определенной переориентации философии на постижение топологических структур бытия, а также выступает отражением процесса значимого количественного разрастания и качественной иерархизации понятийных комплексов, характеризующих эти структуры. "Ландшафтно-реконструирующие" познавательные стратегии знаменуют существенный сдвиг в традиционных схемах иерархии существенных принципов понимания мира и построения его моделей. (См. Складка, Тело, Плоть, Плоть мира, Кожа, Плоскость, Differance, Касание, След.)

Латентный

(от лат. latent) скрытый, непроявленный

Латинская патристика

учение Отцов Церкви, ярким представителем которой является Блаженный Августин (354 -430), как его называют в православной церкви или Святой Августин, как именуют его в католической церкви. Он сформулировал принцип самодостоверности внутреннего опыта, согласно которому нельзя сомневаться в акте сомнения, следовательно, нельзя сомневаться в собственном существовании и существовании своей души. Так как человек способен созерцать нематериальные истины, нормы добра и зла, нормы красоты, внешним источником которых является Бог, то Бог является абсолютным вместилищем и единством всех идей. Человек есть образ и подобие Бога, который есть личность и его можно познать по аналогии с человеческой душой. Человек должен познать Бога в своей душе, т.к. человек есть образ и подобие Бога и Святой Троицы. Цикличности истории он противопоставил ее линейный характер с началом (сотворением) и концом (вторым пришествием). Человек способен предвидеть только благодаря божественной поддержки, эта идея Августина получила название провиденциализма.

Левиафан

(древнеевр. – изогнутая, скрученная змея) – в книге Иова (гл. 40, 25 до гл. 41, 26) – крокодил, изображенный как сила природы, принижающая человека. Гоббс использует этот образ для описания могущественного государства («смертного Бога»).

«Левиафан»

«ЛЕВИАФАН, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского» — произведение Т. Гоббса, в котором его философия представлена в наиболее полном и развернутом виде. Книга увидела свет в 1651 в Лондоне, лат. пер. — в 1668. В работе рассматриваются основные темы философии того времени: человек и его познавательные возможности, происхождение и специфика общества и гос-ва, а также место в них религии. Книга состоит из четырех частей: «О человеке», «О государстве», «О христианском государстве» и «О царстве тьмы». Первая часть начинается с анализа ощущения. Оно интерпретируется как физико-физиологический феномен. По Гоббсу, внешний объект, непосредственно или опосредованно, вызывает в органах ощущения некоторое движение, которое передается сначала в мозг, а затем в сердце. От сердца, в свою очередь, это движение идет в противоположном направлении — вовне. Эта двигательная реакция и представляется сознанию в качестве внешнего объекта. Ощущение в сознании существует в виде образа, мысли, фантазма. Ослабленный образ, восстанавливаемый в сознании воображением в отсутствие объекта, называется представлением. Последовательное соединение представлений образует речь — исключительную прерогативу человека. Механизм этого соединения описывается Гоббсом в духе ассоцианизма, хотя сам этот термин им не используется. Закрепленные в виде опыта цепочки представлений образуют основу для благоразумия, которому противопоставляется наука. Понимание последней у Гоббса неоднозначно. С одной стороны, она трактуется по типу евклидовой геометрии, будучи формой «связи имен», опирающейся на некоторые исходные дефиниции. С др. стороны, Гоббс не отрицает и того, что понятия ума «целиком или частично» порождаются ощущениями. Отсюда и представления об истине у него колеблются от квазиконвенционализма до индуктивизма. В учении о страстях Гоббс исходит из механистически понимаемой дихотомии телесных движений влечения (приближения) и отвращения (удаления) и производной от них пары л юбовь — ненависть. Поведение человека целиком детерминировано двумя типами психических реальностей — страстями и познанием, так что места для свободы воли не остается. «Л.» — это гл.обр. политический трактат, описывающий предпосылки возникновения и характер «седалища власти». В человеке таковыми предпосылками являются безграничный эвдемонизм и разум, заставляющие его избегать конфликта с др. индивидами. Чтобы избежать характерного для естественного состояния непрекращающегося конфликта, ставящего под угрозу самою его жизнь, человек вынужден перейти к состоянию общественному. Гос-во оказывается в этом случае гарантом сохранения неотъемлемого права человека на существование, гражданского мира, что достигается, однако, передачей всех остальных прав суверену — монарху или собранию (первое предпочтительнее). Суверен — единственный представитель всех своих подданных, и ему не может быть противопоставлена никакая «репрезентативная» инстанция (данное положение прямо направлено против претензий парламента). Никакой подданный не вправе упрекать суверена за его действия, т.к. он уже с самого начала дозволил ему таковые совершать, т.е. признал их за свои. Отсюда власть суверена не может контролироваться народом. Суверен отныне и есть народ (Rex est populus). В то же время обязанность подданного подчиняться прекращается, когда над его жизнью нависает непосредственная угроза. Защита гражданского мира требует подчинения церковных властей светским. В третьей части «Л.» этот тезис обосновывается, исходя из анализа Библии. Так, Гоббс показывает, что Царство Божие — это эсхатологическое понятие. В перспективе же истории граждане христианского гос-ва обязаны подчиняться в вопросах веры временным властям, что создает дополнительные контраверзы в схеме Гоббса, поскольку исконная автономность разума не позволяет его носителю подчиняться им (в случае несогласия его разума с официальной идеологией) иначе как внешне.

Рус. пер. «Л.» появился в 1864 и был конфискован цензурой. В 20 в. эта работа издавалась в России неоднократно. Последний раз в 1991 в кн.: Гоббс Т. Собр. соч. Т. II.

Легальность

(от лат. legalis – законный) – законность, соответствие поведения внешнему закону в противоположность моральности – поведению, соответствующему внутреннему закону нравственности; легальный – законный, соответствующий закону. Легальность сразу предполагает общественный закон, который может противоречить моральному закону (как в трагедии Софокла, где Антигона считает законным право похоронить своего брата, хотя это и противоречит государственному закону). Следовательно, ««законность» может противоречить «легальности»: это происходит, когда правительство игнорирует интересы нации.

Легальный

(лат. legalis – законный, от legis – за­кон) – законный, разрешаемый законом.

«Легальный марксизм»

идейно-политическое течение, возникшее в России в 90-х гг. XIX в. Своим названием оно обязано тому, что его представители печатались в легальных, т. е. разрешенных правительством, газетах и журналах ("Новое слово", "Вопросы философии и психологии", "Начало" и др.) и использовали нек-рые положения марксистской доктрины для критики народничества. Видными представителями "Л. м." были П. Б. Струве, Булгаков, Туган-Барановский, Бердяев и др. В его развитии можно выделить 2 этапа: 1-й — сер. 90-х гг., когда "легальные марксисты", соглашаясь с бернштейнианством, формально сохраняли связь с марксизмом; 2-й — кон. XIX — нач. XX в., когда они открыто порывали с марксизмом, эволюционируя гл. обр. в сторону религиозно-идеалистической философии. Философской основой "Л. м." выступало, как правило, неокантианство, а в области социологии — экономический материализм, оплодотворенный идеями Г. Зиммеля, В. Зомбарта, Р. Штаммлера и др. Считая, что "чисто философского обоснования" марксизма "еще не дано" (Струве П. Критические заметки к вопросу об экономическом развитии России. Спб.,1894. С. 46), "легальные марксисты" взяла на вооружение противопоставление естествознания и обществознания на основе кантианского учения о теоретическом и практическом разуме, тезис о непознаваемости социальных явлений, доступных, по их мнению, лишь аксиологически-нормативному и телеологическому рассмотрению. Однако в оценке неокантианства среди представителей "Л. м." имелись и разночтения. Так, Бердяев отрицательно относился к агностицизму, утверждая, что не только явления (феномены), но и "вещи в себе" (ноумены) познаваемы. Булгаков, утверждая, что "разум сам является законодателем природы, сам устанавливает ее законы" (Булгаков С. От марксизма к идеализму. М.,   1903.  С.  199), усматривал основу разума лишь в религиозной вере. Характерным для "Л. М.", особенно на втором этапе его развития, был тезис о независимости научного знания от объективной реальности, об отделении чистой науки   от практики, поскольку практические проблемы относятся лишь к сфере нравственных оценок: добра и зла. Утверждая "беспристрастное", "объективное" рассмотрение социальных явлений, констатирование "необходимости данного ряда фактов", что означало их прогрессивность, представители   "Л.   м."   отвергали принцип партийности, оценки социальных явлений   с   классовых    позиций.    Неокантианские гносеологические установки служили им исходной   основой   критики   социальных   воззрений марксизма, материалистического понимания истории. Если в критике народничества "легальные марксисты" опирались на экономический материализм, на "метод историко-экономического материализма", доказывая неизбежность, необходимость и прогрессивность миссии капитализма в России (отсюда призыв "пойдем на выучку к капитализму"), то к кон. 90-х гг. они отходят   от   этой   позиции.   Углубляя   мысль Струве о недооценке марксизмом роли личности в истории, Булгаков утверждал, что в марксизме "личности и личному творчеству вообще поется  похоронная песнь"   (Булгаков С. Два града. М., 1911. Т. 1. С.74).   "Легальные марксисты"   заявляли,   что   учение   марксизма о классовой борьбе, о социалистической революции, о диктатуре пролетариата в своей основе ложно, поскольку не может быть научно доказано, а учение о научном социализме является всего лишь лжерелигией.  Бердяев писал: "Социал-демократия, обоснованная марксизмом,  есть  самая  совершенная  и  законченная форма социализма и именно социализма религиозного" (Вопросы философии и психологии. 1906. Кн. 5. С. 511—512). По Булгакову, трудности в оценке социализма "исчезают, если только мы признаем, что экономический материализм является вредным придатком к идеям социализма, поэтому и устранение его ничуть не влечет за собой уничтожения искажаемого им идеала" (Булгаков  С.  От  марксизма  к  идеализму.   С. 248). Свой отказ от марксизма, отождествляемого с  экономическим  материализмом,  сторонники   "Л.   м."   пытались   представить   как стремление вернуться  к  подлинно  народному религиозному духу, а в личном плане — как духовное и логическое развитие и углубление своего миропонимания. В кон. XIX — нач. XX в.   "Л.   м."   как   идейно-политическое   течение перестает существовать, его представители переходят на др. идейные и социально-политические   позиции.   В 1902 г. Струве становится , редактором журн.  "Освобождение", а  вскоре, Туган-Барановский,  вступает  в партию кадетов. Бердяев выступает как идеолог богоискательства, а Булгаков начинает разработку софиологии. Эволюция "Л. м." происходила в идейной борьбе с социал-демократами (Ленин, Плеханов и др.), к-рые вначале пошли на временное соглашение с ним, используя его для пропаганды идей марксизма и борьбы с народничеством. Ленин посвятил ряд работ критике "Л. м.": "Экономическое содержание народничества и критика его в книге г. Струве", "Отражение марксизма в буржуазной литературе", "Что делать?" и др. В его оценке "Л. м." — это отражение марксизма в буржуазной литературе, в разрыве "Л. м." с народничеством он усматривал переход от мещанского (или крестьянского) социализма не к пролетарскому социализму, а к буржуазному либерализму, что неизбежно вело к отказу от материалистической диалектики и забвению революционности. Острой критике с позиций диалектико-материалистического метода философские и социалистические взгляды "Л. м." были подвергнуты в работах Плеханова "Материализм или кантианство", "Несколько слов в защиту экономического материализма", "Об экономическом факторе", "Еще раз материализм" и др.

Лит.: Косичев А. Д. В. И. Ленин и "легальный марксизм" в России. М., 1958; Социологическая мысль в России. Л., 1978; Kindersley R. The first Russian Revisionists. A Study of Legai Marxism in Russia. Oxford, 1962. См. также лит. к ст. "П. Б. Струве", "Булгаков", "Туган-Барановский", "Бердяев".

Легизм

(лат. lex (legis) — закон, кит. фа цзя — букв. школа закона, законники) — одна из шести основных школ др.-кит. философии; обозначение школы «законников» в древнекитайской философии. Легизм утверждает главенство единого юридического закона в жизни государства, его создателем может быть только самодержавный правитель. Легисты создали стройную концепцию деспотического государства, предложили идею государственного регулирования экономики. Залог мощи государства и укрепления власти правителя – концентрация усилий на развитие земледелия и ведения войны. В философии права легизмом называется гносеологический подход, в основе которого лежит принцип признания в качестве права лишь того, что является приказанием государственной власти. Тем самым отождествляется право и закон.

Основоположниками школы закона традиционно считаются крупные политические деятели: Гуань Чжун (кон. 8—7 вв. до н.э.), Цзы Чань (5 в. до н.э.) и Ли Куй (5 в. до н.э.). Главными теоретиками Л. были Шан Ян (4 в. до н.э.) и Хань Фэй (3 в. до н.э.). Взгляды первого изложены в книге «Шан цзюнь шу» («Книга правителя области Шан»), а второго — в письменном памятнике «Хань Фэй-цзы». Наибольший вклад в теорию Л. внес Шан Ян (Гунсунь Ян, 390-338 до н.э.).

Основа доктрины Л. — учение о безусловном главенстве юридического закона (фа) в жизни roc-ва и общества. Творцом законов может быть только правитель. «Если во всем руководствоваться законом, страна будет наслаждаться порядком», — писал Шан Ян. Его концепция закона включала в себя 1) систему наказаний и поощрений как основу воспитания народа в духе преданности правителю и 2) систему присвоения рангов знатности и назначения на должности (взамен традиционной системы их наследования). Систему строгих наказаний за нарушение приказов правителя независимо от тяжести преступления Шан Ян считал источником «силы и добродетели». Весомым дополнением этой политики он рассматривал также доносы и взаимную слежку, названные им «системой взаимной ответственности».

Важным элементом социальной теории Шан Яна был тезис о необходимости «ослабления народа», превращении его в безропотное, послушное орудие воли правителя. «Когда народ глуп — им легко управлять». Это положение Шан Ян объяснял необходимостью заставить «народ» не «рассуждать» и думать об учении, а заниматься сельскохозяйственным трудом и «помышлять лишь о войне». «Государство может достичь спокойствия благодаря земледелию и войне», — утверждал он. В основе этого тезиса Шан Яна лежала его убежденность в том, что мораль, традиции и культура несовместимы с природой человека — его врожденным стремлением к выгоде.

Учение Шан Яна, дополненное концепцией Хань Фэя об «искусстве управления», было включено впоследствии в своих основных чертах в политическую доктрину императорского Китая (начиная с эпохи Хань — 3 в. до н.э. — 3 в. н.э.) и составило теоретический каркас политической культуры средневекового Китая. Интерес к учению легистов проявляли многие философы и политические деятели Китая вплоть до кон. 20 в.

Книга правителя области Шан («Шан цзюнь шу»). М., 1968; Переломов Л.С. Конфуцианство и легизм в политической истории Китая. М., 1981; Creel H.G. The Origins of Statecraft in China. Chicago, 1970.

Легитимность

(лат. Legitimus - законный, узаконенный) – принцип, характеризующий государственную власть как законную, правомерную, позволяющий признавать законный характер ее происхождения и наделяющий ее безусловным правом управлять государственной жизнью; оправданность в глазах общественности, ориентированность на начала, или фундаментальные ценности, справедливости, правды, уважения личного достоинства человека и т.д. Не путать с легальностью как соответствием действующим в государстве законам. Легитимность не вытекает из какого-либо закона или постановления, а зависит от мнения граждан и является выражением общественного признания властных и иных полномочий различных социальных структур и институтов. Современная проблема легитимности – это проблема политического представительства и согласия. Проблема политической легитимности возникает с исчезновением непосредственных политических отношений, присущих небольшим обществам; в настоящее время она заключается в том, кто имеет законное право действовать в качестве представителей политической власти. Таким образом, легитимность связана с природой политического лидерства. Рациональная Л. имеет место там, где государственная власть соблюдает законность, не ущемляет естественные права граждан, а все ее управленческие акции носят законный характер.

Лего

(лат. lego - собирать, конструировать) - игровой феномен (а именно - тип детского конструктора), выражающий переориентацию современной культуры с презумпции конструирования как воспроизведения канона на презумпцию конструирования как свободного варьирования предметности. Для западной культуры классического типа было характерно понимание игры как ролевой или как игры по правилам (см. Игра), а детского конструктора - как средства обучения канону (конструкторы типа Меккано, мозаики-паззлы, наборы технических модулей и т.п.), - в данном случае складывание картинки из кубиков, несущих ее фрагменты на своих плоскостях, или моделирование из технических деталей изображенных на схеме-инструкции автомобиля или аэроплана, семантически являются деятельностью по алгоритму, а сам процесс конструирования гештальтно воспроизводит классическое понимание ремесленного производства как процесса воплощения в материале образца, аналогичного абсолютному образцу - идее, эйдосу предмета - в классическом платонизме (см. Гилеморфизм, Эйдос, Платон). В отличие от этого, современная культура характеризуется видением производства как квазидеятельности по созданию гиперреальности (см. Симуляция, Гиперреальность): постмодерн ориентирован не на произведение в традиционном его понимании, а на конструкцию как свободное и подвижное соединение разнородных элементов в единое целое, причем в принципиально произвольном порядке (см. Конструкция, Интертекстуальность), - символом культуры постмодерна становится коллаж, понятый в предельно широком значении этого термина (см. Коллаж). В свою очередь, акценты в восприятии феномена игры современная культура расставляет таким образом, что на передний план выдвигается не игра по правилам (game), но свободная игра-play, правила которой конституируются в процессе разворачивания последней. Соответственно этому, конструирование как феномен детской игры осмысливается современной культурой как свободное моделирование предметности - вне нормативных канонов и жестких правил: free style как базовый стиль Л. не только позволяет, но и предполагает произвольное варьирование элементов, исключая инструкцию как таковую, - последняя обретает специфический статус инициирующего призыва к вольному фантазированию, предлагая картинки слонов с открывающимися в боку дверцами или человечков с растущими на головах цветущими кустами, которые воспринимаются не как образцы для подражания, но именно как констатация отмены канона и разрешение свободного творчества. Конструкции, составленные ребенком, каждый раз получаются разными, хотя создаются из одних и тех же блоков, - данная фигура гештальтно изоморфна такой фигуре постмодернистского философствования, как интерпретация смыслогенеза, предполагающая безгранично релятивные варианты семантико-аксиологической центрации текста (как вербального, так и невербального) в условиях отказа от идеи референции: смысл конституируется не в процессе понимания (см. Понимание, Герменевтика), но в процессе его конструирования (см. Означивание, Деконструкция, Пустой знак, Интертекстуальность). Вместе с тем, наряду с базовым free style, Л. предлагает и тематические серии (мир средневекового рыцарства, мир вестерна, мир пиратов, первобытный мир туземцев, мир современного города, космические миры и многие другие), что в сочетании с презумпцией free style предполагает возможность конструирования как конституирования новых миров (см. Возможные миры) хаос деталей, исходно принадлежащих к различным и, более того, разнородным сериям, может быть организован в семантически принципиально новое игровое пространство, организованное по правилам, принимаемым в режиме ad-hoc гипотезы и не являющимися каноническими, ибо с тем же успехом игровому пространству могут быть заданы и совершенно иные правила и характеристики (по принципу, аналогичному античному принципу исономии: не более так, чем иначе - см. Античная философия). В этом отношении Л. моделирует творчество не только как продуктивную деятельность без алгоритма, но и более фундаментально - как конституирование из хаоса все новых и новых вариантов космического устройства игрового пространства: мировое древо каждый раз вырастает заново, задавая принципиально новые версии мироустройства (см. Космос, Хаос). Ребенок обучается не канону, но, напротив, презумпции относительности последнего и способам вариативного конституирования различных канонов. В этом отношении Л. как феномен современной культуры выражает такие фундаментальные презумпции постмодерна, как презумпция "заката метанарраций" (см. Закат метанарраций) и презумпция принципиальной плюральности картины мира (см. Постмодернистская чувствительность), и может быть рассмотрен как вызванная постмодернистским поворотом современной культуры трансформация процесса социализации (см. Социализация).

Лемма

(от греч. lemma) – предложение, положение; в математике – вспомогательное предложение, употребляемое при доказательстве одной или нескольких теорем.

Ленивый разум

у Цицерона, Канта и др. разум, который отказывается от деятельности; поскольку фатализм прав, употребление разума в жизни оказывается излишним. Ср. Квиетизм.

Ленинизм

идейное течение социологии, политологии и общественной практики 20 в., характерное для официальных идеологических систем государств социалистического типа, а также для оппозиционно-радикальных движений, ориентированных на силовые процедуры захвата политической власти. Смысловым ядром Л. выступают сценарии и репертуары установления контроля над ключевыми структурами государственной организации общества в момент наиболее значимого противоборства разно-векторных политических сил (см., например, работы Ленина "Марксизм и восстание", "Советы постороннего" и т.п.). В философской ипостаси Л. сводит глубину теоретических дискуссий к чисто политическим измерениям данных вопросов. Так, полемика Ленина против Богданова в главе 6 книги "Материализм и эмпириокритицизм" являет собой типичный случай Л. Гносеологический анализ Богдановым соотношения и субординации элементов системы "общественное бытие - общественное сознание" ("может ли быть общественное бытие без и вне общественного сознания" - по Богданову) Ленин свел к чисто идеологическому ракурсу проблемы, обвиняя Богданова в идеализме, несовместимом с материализмом диалектического толка, с социал-демократизмом и с преданностью идеалам освобождения России.

Лень

универсальное средство защиты от бесполезного труда. Чаще всего – следствие неуверенности в цели, отсутствия стимулов, просто накопившейся усталости.

Лептосомный тип

(от греч. lерtos – тонкий, нежный и soma – тело) – тип конституции, характеризующийся худощавостью, т.е. отставанием роста тканей в толщину по сравнению с ростом в длину. В отличие от «как струна» напряженных, сильных лептосомов. Кречмер называет «астениками» хилые экстремальные варианты и слабые формы лептосомного типа.

«Ле-Цзы»

даоский трактат, назван по имени предполагаемого автора Ле-цзы (Ле Юйкоу, 4 в. до н.э.), состоит из восьми глав, седьмая глава передает взгляды Ян Чжу (прибл. 440—334 до н.э.). В стилевом отношении сходен с даоским трактатом «Чжуан-цзы» (4—3 вв. до н.э.): в том и другом филос. идеи выражаются в форме притчи или диалога.

«Л.-ц.» детализирует, развивает и дополняет положения даоского трактата «Дао дэ цзин». В «Л.-ц.» разрабатывается новая модель даоской космогонии и конкретизируется завершающая стадия антропогонии — происхождение человека из космической пустоты и энергии; дается определение сущности человека через «человеческое сердце»; выстраивается типология человеческого субъекта — «совершенномудрый человек», «духовный человек», «совершенный человек», «человек совершенной веры», «человек, владеющий изменениями» и т.д. «Л.-ц.» оптимизирует проблему индивидуального и общественного существования посредством снятия абсолютной противоположности жизни и смерти и введения идеала Страны Всеобщего Процветания. Он насыщает органическую ритмику инь и ян (см.: Инь—ян, У сын) человеческой жизни гносеологическим содержанием и открывает пути к родовым архетипам, где человек сливается с естеством (цзы жань) и обретает его физическое, духовное и интеллектуальное могущество. «Л.-ц.» предлагает собственную концепцию династийного наследования Поднебесной и в критике конфуцианства активизирует развитие историко-философского сознания.

Щуцкий Ю.К. Основные проблемы к истории текста Ле-цзы // Записки коллегии востоковедов. III. 1928. Вып. 2; Атеисты, материалисты, диалектики Древнего Китая: Ян Чжу, Ле-цзы, Чжуан-цзы (6—4 вв. до н.э.). М., 1967; Торчинов Е.А. Даосизм (опыт историко-религиоведческого описания). СПб., 1993; Чжуан-цзы. Ле-цзы. М., 1995.

Лженаука

идеи и концепции, выступающие от имени науки, мимикрирующиеся под нее путем имитации некоторых ее внешних черт (дискурсность, рациональность, аппеляция к опыту, практике и соци­ально-важным целям), однако не выдерживающие серьезной критики со стороны соответствующего профессионального научного сообщества на соответ­ствие ее заявок общепринятым стандартом научности знания. Лженаука выступает в двух основных вариан­тах: 1) когда от имени науки пытаются выступать раз­личные вненаучные формы знания (религия, филосо­фия, искусство, здравый смысл и т. д.); 2) когда от имени науки пытаются навязать обществу либо явно незрелые, не выдержавшие еще достаточной экспери­ментальной апробации теоретические концепции, либо различного рода идеологические системы, име­ющие по существу ценностно-проективный, а не объективно-описательный, научно-проверяемый ха­рактер. Яркими примерами лженауки в истории по­знания являлись расистские теории, якобы хорошо обоснованные данными антропологии и генетики, лысенковские концепции в биологии и сельскохо­зяйственных науках, марксистско-ленинская идеоло­гия и т. п. (См. наука, критерии научности, научная рациональность).

«Лжеца» парадокс

один из наиболее известных логических парадоксов. В простейшем его варианте человек произносит одну фразу: «Я лгу». Или: «Это высказывание ложно». Если высказывание ложно, то говорящий сказал правду и, значит, сказанное им не является ложью. Если же высказывание не является ложным, а говорящий утверждает, что оно ложно, то его высказывание ложно. Оказывается, т.о., что, если говорящий лжет, он говорит правду, и наоборот.

Традиционная лаконичная формулировка парадокса гласит: если лгущий говорит, что он лжет, то он одновременно лжет и говорит правду.

В Средние века была распространенной такая формулировка «Л.» п.: «Сказанное Платоном — ложно, — говорит Сократ. — То, что сказал Сократ, — истина, — говорит Платон». Возникает вопрос: кто из них высказывает истину, а кто — ложь?

Открытие «Л.» п. приписывается др.-греч. философу Евбулиду (4 в. до н.э.). Оно произвело громадное впечатление. Философ-стоик Хрисипп посвятил ему три книги. Некто Филет Косский, отчаявшись разрешить парадокс, покончил с собой. Предание говорит, что известный др.-греч. логик Диодор Кронос (ум. ок. 307 до н.э.) уже на склоне лет дал обет не принимать пищу до тех пор, пока не найдет решение «Лжеца», и вскоре умер, ничего не добившись. В древности «Лжец» рассматривался как хороший пример двусмысленного выражения. В Средние века «Л.» п. был отнесен к т.н. неразрешимым предложениям и сделался объектом систематического анализа.

Особым вниманием «Л.» п. пользуется в современной логике. Нередко он именуется «королем логических парадоксов», ему посвящена обширная научная литература. И тем не менее, как и в случае многих др. парадоксов, остается неясным, какие именно проблемы скрываются за данным парадоксом и как следует избавляться от него.

Чаще всего «Л.» п. считается характерным примером тех трудностей, к которым ведет смешение двух языков: предметного языка, на котором говорится о лежащей вне языка действительности, и метаязыка, на котором говорят о самом предметном языке. В повседневности нет различий между этими языками: и о действительности, и о языке говорится на одном и том же языке. Если язык и метаязык разграничиваются, утверждение «Я лгу» уже не может быть сформулировано.

Проблемы, связывавшиеся на протяжении веков с «Л.» п., радикально менялись в зависимости от того, рассматривался ли он как пример двусмысленности, или же как выражение, внешне представляющееся осмысленным, но по своей сути бессмысленное, или же как образец смешения языка и метаязыка. И нет уверенности в том, что с этим парадоксом не окажутся связанными в будущем и др. проблемы (см.: Антиномия).

Лживость

индивидуально-психологическая особенность, выражается в сознательном искажении действительного положения вещей, в стремлении создать неправильное впечатление о фактах и событиях. Лживость противоречит общечеловеческим требованиям, вытекающим из потребности иметь правильное представление об обществе, о поступках окружающих, о жизненных обстоятельствах. От лживости нужно отличать искаженные представления следствие недоразвития мышления, неумения разграничить желаемое и действительное (у детей – "мнимая лживость"). Особый случай составляет лживость патологическая, обычно сопряженная с некритической верой в реальность выдуманного. Как общественное явление лживость обычно наблюдается в обстановке взаимной враждебности, конкуренции и подозрительности. Дифференциация лживости и оценка ее конкретных проявлений возможны при условии правильного понимания ее мотивов и причин. Как тип отношений и психологическая черта лживость преодолевается в результате воспитания, основанного на доверии между воспитанниками и воспитателями.

Понятие экзистенциальной философии Сартра (франц. mauvaise foi), означающее такую ложь, когда я умышленно утаиваю от себя истину, мне известную, когда я в известном смысле лгу сам себе. Но т. к. я не могу себя обманывать даже умышленно (ибо мое сознание известно мне полностью), то моя лживость начинает исчезать, едва появившись, уступая тем самым место цинизму. Однако она может постоянно вызываться вновь, а может и быть характерна для всей жизни человека.

Ли и Ци

одно из ключевых понятий древнекитайской философии, в частности, конфуцианства, которое обозначает освященные традицией правила взаимоотношения между различными социальными группами. Если Ли означало принцип, порядок вещей, форму и истолковывалось как идеальное, духовное, нематериальное начало, то противоположное ему Ци – пар, дыхание, эфир, т.е. основа мира в виде мельчайших частиц, – как материальное начало. Частицы, находясь в постоянном движении, то сгущаются, образуя вещи, то рассеиваются, вызывая изменения и исчезновения вещей. Кроме того, Ци – это материальная сила, энергия, а также жизненная сила и в этом качестве участвует в процессе становления вещей и людей. В кит. философии Ли и Ци (принцип и материальная сила) выступали как два связанных друг с другом аспекта, как проявления единого пути. В конфуцианстве понятие Ли играло роль осн. этического принципа, регулирующего отношения между людьми в различных сферах жизни, нормы их поведения.

Ли – это нормы поведения, без которых нет совершенного мужа – цзюнь-цзы у Конфуция, а именно: деликатность, учтивость, уравновешенность. Смысл правил ли – полное и абсолютное послушание. Таким образом, в юнфуцианстве ли – сама общая характеристика правильного общественного устройства и поведения человека по отношению к другому и к себе.

Либерализм

(от лат. liberalis — свободный) — идейное течение, в основе которого лежит убеждение в необходимости постепенного реформирования общества с целью более полной реализации индивидуальных ценностей, и в первую очередь индивидуальной свободы. В широ­ком смысле – совокупность интеллектуальных и культурно-нравственных установок, ориентированных на признание лично­сти, ее свободы и самореализации, признание высшей ценностью культуры и общества; в узком смысле – идеология, теория и по­литика либеральных партий, отстаивающих свободу предприни­мательства, парламентский строй, демократические права и сво­боды личности. Л. является не конкретной социальной теорией, а, скорее, особым стилем, или способом, размышления о социальных проблемах, в рамках которого существуют разные, нередко спорящие друг с другом теории. Данное идейное и общественно-политическое течение, возникло в европейских странах в 17-18 вв. и провозгласило принцип гражданских, политических, экономических свобод. Истоки Либерализма - в концепциях Дж. Локка, физиократов, А. Смита, Ш. Монтескье и др. направленных против абсолютизма и феодальной регламентации. Сильный толчок своему развитию либерализм получил в эпоху Просвещения (в противовес схоластике), Реформации (против католицизма), пиетизма (в противовес лютеранству). Как политическое направление либерализм противостоит консерватизму и реакции; как экономическая доктрина выступает за свободное соревнование, за не ограничиваемый государством товарообмен; в области мировоззрения – за космополитизм, терпимость и гуманность; в религиозной области борется против ортодоксии. С точки зрения философии либерализм близок индивидуализму, подчеркивая ценность личности в противовес ценности коллектива. Носителем либерализма во все времена была буржуазия.

Основной ценностью Л. является свобода личности. Др. ценности — демократия, правозаконность, нравственность и т.д. — истолковываются только как средства достижения такой свободы. Основной метод Л. — не столько творчество и создание нового, сколько устранение всего, что грозит индивидуальной свободе или мешает ее развитию. Постулат Л. о непреходящей ценности свободы и равных правах каждой личности вместе с его методом, диктующим особую осторожность при решении социальных проблем, во многом объясняют ту трудность, с какой Л. завоевывает себе сторонников. Л. весьма аморфен, его толкование меняется от десятилетия к десятилетию, у него нет непререкаемых авторитетов. Строгие формулы, которые использовались в кон. 19 в. для изложения доктрины Л., теперь окончательно оставлены. Не случайно Л. постепенно приобрел славу «негативного учения», не способного предложить человеку индустриального общества никакой конкретной, рассчитанной на долгую перспективу программы.

Л. — индивидуалистическая система, т.к. на первый план выдвигается отдельный человек, а ценность общественных групп или учреждений измеряется исключительно тем, в какой мере они защищают права и интересы индивида и способствуют осуществлению целей отдельных субъектов. Л. считает своей задачей благополучие и даже счастье человека, но достигаемые усилиями самого человека, ставящего перед собой собственные цели и пользующегося максимально возможной свободой. Предполагается, что весь круг обязанностей по поддержанию социального порядка покоится на индивиде, иногда речь идет конкретно о его совести. Совесть — краеугольный камень старых форм Л.: в первую очередь на нее опирается выбор людей между порядком и анархией, она приказывает человеку следовать велениям разума в большей степени, чем велениям переменчивых чувств. Совесть — и с нею чувство долга — позволяет связывать свободу личности с объективным порядком. Постепенно эволюция Л., однако, заметно ослабила обращение к совести как к тому началу, которое должно согласовать и примирить идею автономии воли и разума личности, с одной стороны, и идею социального порядка — с другой.

Л. различает политическую и гражданскую свободу. Политическая свобода гарантирует право гражданина участвовать в управлении гос-вом; гражданская свобода — это те основные права, на признании которых строится гражданское общество. Л. рассматривает политическую свободу только как дополнение к свободе гражданской. Однако политическая свобода представляет собой необходимое дополнение к гражданской свободе, единственно действенное ее дополнение. Без политической свободы — гражданская свобода хрупка и ненадежна. Две основные гарантии свободы — как гражданской, так и политической — Л. видит в частной собственности и правовом гос-ве.

Л. является не только идейным течением, но и определенной социальной практикой. Экономический Л. 19—20 вв. выступал с критикой феодальной регламентации экономических отношений. Физиократы, а за ними А. Смит активно поддерживали лозунг «Lais-sez faire» («He мешайте действовать»). Дж. Локк и др. внесли важный вклад в утверждение идей парламентской демократии, конституционного правления, основанного на разделении власти между исполнительными и законодательными органами, обеспечении основных прав граждан, включая свободу слова, печати, вероисповедания и т.д. В 20 в. Л. отстаивал общественное устройство, при котором регулирование социально-экономических отношений осуществляется спонтанно, через механизм «свободного рынка». На основе философии утилитаризма И. Бентама Дж.С. Миллем, Г. Спенсером и др. было развито утилитаристское обоснование Л., основу которого составляет стремление к достижению «наибольшей суммы общего счастья». В последней трети 19 в. экспансии идей Л. был положен конец. На длительный период они были вытеснены социалистическими идеями, главное содержание которых составляли «организация», «обобществление» и «планирование». Парадоксальным образом это произошло под флагом требования «новой свободы». Уже завоеванные свободы объявлялись «ничего не стоящими» без той «экономической свободы», которую должен был принести социализм. Если для Л. свобода означала освобождение индивида от пут, не оставляющих ему выбора и заставляющих повиноваться власть имущим, то для социализма, истолкованного как скачок из царства необходимости в царство свободы, она сводилась к устранению оков капиталистической экономической системы и в конечном счете к требованию равного распределения богатства. В упадке Л. определенную роль сыграло также проникновение в него позитивистских идей.

Л. восстановил свой потенциал только в 1930-е гг., когда опыт коммунистической России показал, что обещанный радикальными социалистами путь к свободе есть в действительности прямая дорога к тоталитарному коммунистическому рабству. Постепенно классический Л. подвергся существенной перестройке, прежде всего в вопросе о социально-экономической роли гос-ва. Возникли концепции «нового Л.», или неолиберализма, сблизившегося с консерватизмом. Гос-ву стала вменяться обязанность разработки и воплощения в жизнь общей стратегии экономического развития, предотвращения кризисов и стабилизиции финансового положения. Была признана важность социальных и экономических прав индивидов, особая значимость выравнивания возможностей и шансов людей, особенно являющихся членами социальных групп, фактически оказавшихся в наиболее трудном положении. Л. начал учитывать гуманистические идеалы, стоящие выше механизмов рынка и конкуренции, и подчеркивать значение коллективных действий, ограничивающих сферу применения таких механизмов. Этими соображениями объясняются, в частности, прогрессивные налоги на доходы граждан и прибыли предприятий ради перераспределения части национального богатства, частичное ограничение свободы рынка и конкуренции ради уменьшения остроты экологических проблем, проблем физического и нравственного здоровья людей и т.д.

Иногда утверждается, что идеи Л. всегда были чужды России и никогда не найдут в ней подходящей почвы. Ссылаются на пресловутую «соборность», будто бы изначально присущую рус. душе, на коллективистический характер рус. человека, на «евразийское начало» и др. подобные им неясные, вырванные из исторического контекста аргументы. Действительно, идеи Л. плохо уживались с привычным укладом российской жизни. Вместе с тем традиция Л., пусть не особенно глубокая и сильная, а временами даже прерывающаяся, в России существует давно, по меньшей мере с 18 в. «Суть либерализма в России была совершенно тождественной с сутью западного либерализма» (В.В. Леонтович). История Л. в России была на длительный период оборвана Октябрьской революцией 1917. В коммунистическом обществе слова «либерализм» и «либерал» приобрели явный негативный оттенок.

Критика Л. велась гл.обр. с двух позиций: с позиции капитализма и одобрения основных либеральных ценностей; с позиции социализма (коммунизма) как наиболее радикальной формы современного коллективизма. Основные моменты критики Л., относящейся в первую очередь к классическому Л., сводятся к следующему. Л. трактует общество как систему, состоящую из своего рода «атомов» — свободных, самоуправляющихся индивидов, желания и интересы которых мало зависят от среды, в которой они живут и действуют. Отсюда переоценка моральной и ценностной автономии личности, ее способности и желания действовать исключительно по собственному плану и пользоваться своей системой ценностей. Л. не видит разных возможностей истолкования свободы и явно переоценивает роль индивидуальной свободы в сложной системе социальных отношений. Даже в развитом капиталистическом обществе далеко не все его члены горячо стремятся к свободе; многие ставят безопасность и устойчивость своего существования выше индивидуальной свободы, всегда сопряженной с ответственностью и риском. Далее, в коллективистическом (в частности, в коммунистическом и национал-социалистическом) обществе подавляющее большинство людей вовсе не чувствуют себя несвободными. Л. чересчур оптимистично предполагает, что люди руководствуются в свой жизни прежде всего разумом, а не чувством, верой, традициями и т.п., и выдвигает рационализм как едва ли не единственный метод решения всех социальных проблем. Л. преувеличивает роль выведения конкретных случаев из одного общего принципа или немногих таких принципов. Либеральное мышление нередко игнорирует историю и является в своей основе статическим, поскольку считает, что правильное понимание социальной жизни есть самодостаточная, автономная сфера, мало или вообще не зависящая от влияния истории. В частности, неисторично истолковываются неотъемлемые права человека (жизнь, свобода, собственность, право сопротивляться тирании и т.д.). Л. как бы не замечает, что помимо капитализма существовали и существуют др., иногда принципиально иные способы общественного устройства, столь же естественные, как и капитализм, и не являющиеся «болезнью общества» или «вывихом истории» (в частности, коммунизм). Л. плохо видит преходящий характер самого капиталистического общества, которое тоже исторично и в свое время сойдет с исторической арены.

С этими общими особенностями либерального мышления тесно связано решение Л. многих конкретных проблем: Л. чересчур абстрактно противопоставляет путь постепенных, шаг за шагом идущих реформ более радикальному пути социальной революции. Л. утверждает, что революции вообще не нужны и даже неразумны в современном индустриальном обществе. Это как раз полная противоположность подходу, объявляющему революцию основным двигателем истории. Вопрос, на который Л. не дает ответа: всегда ли можно обойтись без революции, заместив ее подходящими к случаю реформами? Ответ на этот вопрос должен быть, скорее всего, отрицательным. Во всяком случае каждый переход от коллективистического устройства общества к индивидуалистическому его устройству и наоборот представляет собой глубокую социальную революцию (см.: Индивидуалистическое общество и коллективистическое общество). Если история рассматривается как колебания обществ между полюсами коллективизма и индивидуализма, революции становятся неотъемлемыми ее элементами. Марксизм переоценивал роль социальных революций в истории; Л., напротив, переоценивает возможности частичных, идущих шаг за шагом реформ.

Хайек Ф.А. Дорога к рабству // Вопросы философии. 1990. № 10—12; Поппер К.Р. Открытое общество и его враги. М., 1992. Т. 1—2; Леонтович В.В. История либерализма в России, 1762—1914. М., 1995; Гаджиев К.С. Политическая наука. М., 1996; Ивин А.А. Философия истории. М., 1999.

Либидо

(от лат. libido — страсть) — в сексологии чувственное вожделение, бессознательное сексуальное влечение, в более общем плане — влечение к жизни и ее обнаружениям, близкое к платоновскому Эросу. Одно из осн. понятий психоанализа, означающее преимущественно бессознательные сексуальные влечения, вообще стремление, желание, склонность. К.- Г. Юнг в полемике с Фрейдом («Wandlungen und Symbole der Libido», 1939) расширяет его до понятия психической энергии вообще, своего рода метафизического принципа психики. Либидо – это бессознательные стремления, желания, склонности, влечения, в основном, сексуального характера; это энергия бессознательного, способная (в отличие от стремления к самосохранению) к вытеснению и сложной трансформации (например, сублимации и т. п.). В процессе онтогенеза либидо приобретает различные символические формы, как правило, не осознаваемые человеком и требующие расшифровки в рамках аналитической психологии. Фрейдом этот процесс трактовался как сублимация сексуального влечения в различные виды научной и художественной деятельности. К. Юнг считает, что либидо есть энергия бессознательного, оказывающая определяющее влияние на действия человека.

Понятие «Л.» многозначно: это и желание, и влечение, и стремление. В разных содержательных контекстах оно может означать удовольствие, кровожадность, жажду наслаждения, произвол и каприз. Понятие «Л.» появилось в медицинской, психологической и затем филос. литературе во втор. пол. 19 в. в работах М. Бенедикта «Электротерапия» (1868) и А. Молля «Исследование сексуального влечения» (1898).

Прежде всего Л. — это проявление полового инстинкта, обостренного и неустанного сексуального влечения. Эрос — глубинная, трудноутоляемая потребность человека и общества. Он неизбывен, неисчерпаем. Человек то и дело вязнет в оргиастическом исступлении, в эротическом движении мысли. Это, по -З. Фрейду, сделавшему данное понятие основным для своих работ, не только страсть, но стиль современной жизни. Заслуга Фрейда — в открытии эротической природы подсознания. Половой инстинкт определяет в конечном счете первичные эмоциональные связи между людьми. Он лежит в основе любовных и дружеских чувств, различных привязанностей — к самому себе, др. родственникам, сверстникам. Обращаясь к изучению бессознательного, писал Н.А. Бердяев, мы находим там Л., с рождения присущее человеку. В бессознательном мы обнаруживаем не только неудовлетворенное половое влечение, но также стремление к преобладанию и власти, смятенное сознание(уязвленное самолюбие, неугасимую обиду и зависть, вечную приговоренность к одной и той же судьбе. Признав, что основная идея Фрейда гениальна, а метод плодотворен, Бердяев тем не менее считал, что он неправомерно придал Л. центральное и всеобъемлющее значение; так родилась ложная пансексуалистская метафизика.

У Фрейда в трактовке Л. обозначился разносторонний метафизический смысл. Именно через Л. он пытался осмыслить множество культурных, социальных и антропологических вопросов. Сам Фрейд называл свои идеи метапсихологическими гипотезами. Огромная толпа, готовая к бессознательным свершениям, как выясняется, предельно эротизирована. Жестоко мстит за себя, отмечал Фрейд, пренебрежение к либидозному фактору в армии. Межэтнические коллизии вообще нельзя понять без сложного синдрома любви и ненависти. Касаясь массовых политических движений, Фрейд уточнял, что каждый человек либидозно связан, с одной стороны, с вождем (Христом, полководцем, политическим лидером), а с другой — с иными массовыми индивидами.

К.Г. Юнг в полемике с Фрейдом расширил понятие «Л.» до психической энергии вообще, своего рода метафизического принципа психики. Юнг попытался освободить психоаналитическую теорию от чисто сексуального подхода. Он утверждал, что все психические явления можно рассматривать как обнаружения энергии, подобно тому, как все физические процессы могут пониматься как энергетические реализации. Субъективно и психологически эта энергия, по мнению Юнга, понимается и переживается как сильное желание. Л. здесь приобретает первоначальное значение, не сводимое только к сексуальному влечению. Оно означает желание или импульс, которые не подчиняются никаким авторитетам, морали или чему бы то ни было. Л. есть потребность организма в естественном для него состоянии. С генетической т.зр. телесными потребностями, составляющими сущность Л., являются голод, жажда, секс и эмоциональные состояния или аффекты.

Т.о., в аналитической психологии Л. рассматривается как психическая энергия, направляющая и побуждающая личность к любому виду деятельности. Обнаружение Л. в отношении к.-л. объекта определяет степень ценности этого объекта для индивида. Л. может меняться, но эта энергия не может быть уничтожена.

Юнг К.Г. Либидо, его метаморфозы и символы. СПб., 1994; Гуревич П.С. Либидо // Популярная энциклопедия. Психоанализ. М., 1998.

Лидер

(от англ.-ведущий): наиболее авторитетный член организации или социальной группы. Его личностное влияние позволяет ему играть основную роль в различных политических, моральных, социальных, коммерческих ситуациях. Авторитет лидера имеет неформальный характер.

Лидерство

понятие для обозначения существенного параметра процесса структурации социальной группы или общественного класса. Л. выступает как один из базовых механизмов дифференциации социальной деятельности и предполагает достижение особого (лидирующего) положения определенным лицом (индивидуальное Л.) или определенной частью группы (групповое Л.) по отношению к остальным членам группы (класса). В контексте отношений власти (см. Власть) Л. подразумевает продолжительное, а не спорадическое осуществление власти, как правило, сопряженное с личностными характеристиками субъекта-лидера. Феномен Л. в истории философии рассматривался, как правило, в аспекте политического или духовно-религиозного Л. По мысли Платона, у идеального правителя власть соединяется "с разумением и рассудительностью". Для Конфуция благородный правитель "в доброте не расточителен; принуждая к труду, не вызывает гнева; в желании не алчен; в величии не горд; вызывая почтение, не жесток". Перспективная типология Л. была предложена Лао-цзы, по мнению которого лучший вождь - тот, которого "народ не замечает", на втором месте - тот, которого "народ обожает", на третьем месте - тот, которого "народ боится" и на последнем - тот, кого "ненавидят". Макиавелли рисовал образ государя, для которого его личная власть - не благо само по себе, а средство достижения определенной политической цели (например, объединение и усиление государства). Правитель, согласно Макиавелли, должен учитывать главные стимулы человеческой активности (стремление к имущественным благам) и - "благодаря умению отгадывать сокровенные желания человеческой души" - господствовать над людьми. В соответствии с философией истории Гегеля, в деяниях великих лидеров "субстанционально содержится" историческая необходимость; они - "доверенные лица мирового духа". По Ницше стремление к Л. - естественное стремление человека, помехой которому видится мораль, это "оружие слабых", истинный лидер вправе ее третировать, чтобы она "не висела у него гирей на ногах" (см. Сверхчеловек). У Фрейда "вытесненное" может сублимироваться в стремление к Л. Согласно схеме Фрейда, человеческие массы нуждаются в лидере, аналогичном авторитарному отцу в семействе, "в отцеподобии" - тайна Л. По Адлеру, стремление к Л. - компенсация "чувства неполноценности" личности. Многие современные исследователи Л. опираются на идею харизматического Л., возникающего, по идее М.Вебера, на изломах истории. Термин "харизма" применяется к лидеру, который наделен исключительными способностями. Если рационально-легальное Л. предельно безлично, то харизматическое Л. носит, как правило, акцентированно личностный характер. Как правило, принято выделять авторитарный и демократический стили Л. В первом случае - социально-пространственная позиция лидера - вне группы; на нем центрирована вся групповая информация; авторитарный лидер располагает монополией на власть, лично определяет цели группы и средства их достижения, его главные аргументы - требовательность, страх, угроза наказания. Демократический стиль Л. не унижает ведомых, а, напротив, пробуждает в них чувство собственного достоинства, индуцирует активность "снизу - вверх". Социально-пространственное положение такого лидера - внутри группы, он делегирует ответственность, распределяя ее среди членов группы. Согласно известной модели, когда член группы А стремится изменить поведение В, - это попытка Л.; когда В изменяет свое поведение под влиянием А - это успешное Л.; когда изменение поведения В приносит удовлетворение ему самому - это эффективное Л.

Ликеи

(το Λύκβίον), философская школа Аристотеля, основанная им в Афинах в 334 до н. э. См. Перипатетическая школа.

Лила

в индийской мифологии игра Бога, посредством которой он создает мир. Брахман, развлекаясь, дает жизнь мировой гармонии, создает действительность, как спектакль, танец или поэму. В этой вечной творческой игре разрушение допускается только как условие для нового созидания. Бог играет от избытка любви, источает ее из себя, рождая мир и радуясь при этом. Играя, Брахман сам устанавливает правила игры и добровольно подчиняется им, ибо он, во-первых, духовно совершенен, а во-вторых, руководствуется любовью ко всему созданному им.

Лиминальность

(liminality) – стадия перехода системы из одного состояния в другое, связанная с утратой структуры, иерархии, статуса элементов. В динамике осмысления и смыслообразования наиболее трудным для рефлексии является переход от одной определенности к другой, одного состояния системы в другое, что предполагает некую стадию деструктивности, утраты определенности. Подобные процессы можно характеризовать как лиминальные. Л. включает изменения: социального статуса, ценностей и норм, идентичности (identity) и самосознания, осмысления и понимания, сознания, языковой практики. Поэтому лиминальность являет собою типичный пример междисциплинарной проблемы. Она включает в себя широкий спектр проблем и подходов: социологических, культурологических, семиотических, психологических и т.д.

Феномен л. особенно интересен применительно к осмыслению процессов, происходящих в трансформирующемся обществе, ярким примером которого является нынешнее постсоветсткое российское общество, когда глубокие и радикальные изменения затрагивают практически все сферы общественной жизни: от экономических, политических и административных реформ до ценностей, норм, способа жизни в целом. Сама социальная жизнь предстает в качестве тотальной л. для практически всех, для каждого индивида и любой общности. Более того, лиминален вообще любой процесс изменения.

Чрезвычайно содержательный материал для осмысления лиминального дискурса дают работы М.М.Бахтина, в центре внимания которого были не столько филологические проблемы, сколько философия поступка и метафизика нравственности, становление и изменение личности, бесконечный поиск ее идентичности. [1]  Диалог, смех, речевые жанры суть способы осмысления этой главной проблематики: М.М.Бахтин был всегда и прежде всего философским персоналистом. Его дискурс подобно дискурсу его любимого автора - Ф.М.Достоевского - есть дискурс поиска оснований личностного бытия. Показательно, что при этом М.М.Бахтин практически не затрагивает нормативно-ценностную проблематику, связанную с «центрированием» личности. Его интересует прежде всего процесс, динамика, переход, а значит - периферия, граница сознания, диалогичность как взаимооплотнение смысловых структур. Результат такого подхода достаточно парадоксален: абсолютная вненаходимость становится абсолютной вовлеченностью («участностью»), маргинальность - центром смыслообразования.

Обращение к реальной социальной практике показывает, что, в самом деле, инициирующий импульс динамики развития культуры большей частью исходит из маргинальных форм поведения и мышления. Социальные отклонения (девиации) зачастую выступают центрами образования новых субкультур, некоторые из которых порождают свои собственные сферы деятельности и даже язык.

Социальные аутсайдеры и пророки, авантюристы и самозванцы, непризнанные гении и политические радикалы, художественный авангард и андерграунд, этнические меньшинства и криминал в обычной ситуации воспринимаются как социальные девианты, как неудачники. Но лиминальная ситуация - звездный час для различных маргиналов. Как известно, кто не рискует, тот не пьет шампанского, а успеха и победы власти достоин только тот, кто способен поставить на кон многое - вплоть до собственной жизни. Представители истеблишмента, среднего класса на такой риск не способны. Маргиналу же терять нечего. Поэтому маргинальность обладает существенным потенциалом победительности и успеха в науке, искусстве, политике, религии, бизнесе, международных отношениях. И это подтверждает реальная динамика культуры - от моды до политики, смены научных школ, динамики стилей и направлений в искусстве.

Приезжие добиваются в жизни большего, чем местные жители. Представители этнических меньшинств оказываются пассионарными лидерами основного этноса. Их неуспешность, их неукорененность, невписанность в "большую систему", то, что они не могут состояться в этой системе, отжимаются на ее периферию, а то и за ее пределы - все это дает, оказывается, им большую свободу действий по сравнению с "вписанными", состоявшимися в "большой системе" или теми, кому это гарантировано. Маргиналам, "мартин иденам" и прочим "интеллигентам в первом поколении" нужно своими руками выкопать, выцарапать, если не зубами выгрызть жизненную нишу, которая у других уже есть. Работа, жилье, семья, профессиональный и деловой рост - все, что для других запрограммировано их социальным статусом, семейным положением, от него требует личностных сверхусилий, работы ума и души тоже. И потому - блаженны плачущие..., блаженны алчущие и жаждущие правды... Ибо они, как сказано -"соль земли" и "свет мира".

Типичными маргиналами является молодежь - метафизический аутсайдер, обреченный социальной ролью "ждать и догонять". Молодость как метафизическая неудача?  Вступающий в жизнь молодой человек вступает в мир всюду без него плотный, мир, в котором, как он скоро догадывается, никто его особенно не ждет. В лучшем случае - родители, да и то не всегда. Видя себя "всем", примеряя на себя различные жизненные программы и проекты, молодой человек объективно является "никем". И это создает исключительно напряженное, ультрапарадоксальное состояние души, толкает на «неадекватные» поступки. Невозможность состояться "здесь и сейчас" порождает стилистику протеста, отказа, а то и ухода. Знаменитые "немотивированные" самоубийства подростков, преступления, наркотизм и токсикомания и другие формы "отклоняющегося" поведения - социальные патологии как следствия метафизики маргинальности молодого человека. Но чаще всего и в конечном счете срабатывает другое: если этот мир - не мой праздник жизни и меня на нем держат в прихожей, то создам другой мир - по себе, в котором и состоюсь.

Этот потенциал маргинальности определен природой лиминальности, ситуацией вненаходимости. Условия амбивалентности и неопределенности, размытой социальности стимулируют энергичный поиск новой фундаментальной общности. Я могу оказаться не одиноким - и вот уже возник зародыш субкультуры. В ритуалах перехода, например, инициации, на  стадии отделения, будучи вырванным из привычного образа жизни и изолированным вместе со сверстниками от прочего мира, индивид испытывает печаль, а то и тоску по утраченному и некоторый  страх перед неизвестным. Это способствует сплочению посвящаемых, преодолению каждым из них собственного Эго, созданию чувства глубокой общности. В.Тернер называл эту недифференцированную общность «communitas». Речь идет о бесструктурном сообществе, члены которого лишены статусных характеристик. Поэтому сommunitas может быть реализована только в лиминальной ситуации. Это опыт переживания фундаментальной общности, единства и равенства. Давно замеченный факт - настоящие друзья остаются с детских лет, со школьной или вузовской скамьи, после армии или отсидки, то есть когда люди образовывали нечто подобное communitas: были равны и едины в какой-то фундаментальной общности интересов перед взрослыми, учителями, под старшиной или вертухаем. 

Во всех других случаях к communitas могут приблизиться лишь сообщества двух или очень небольшого числа личностей: супружеская пара, друзья, небольшая группа товарищей. Угасание коммунитарного подъема грозит им превращением в замкнутые сообщества, секты. Вообще всякие попытки реализации communitas как структурированное, институцианализированное сообщество (коммуны, религиозные сообщества и т.п.) заканчиваются печально. Поскольку же communitas обладает мощным импульсом реализации и экспансии, communitas и лиминальность содержат опасность соскальзывания к тоталитаризму или шовинизму. Хорошо известный исторический факт - максимизация communitas может вести к максимизации структуры. Еще Аристотель видел в диктатуре закономерный и неизбежный итог демократии, чему ХХ век нашел немало подтверждений - одни примеры гитлеровской Германии и СССР чего стоят.

Лиминальный дискурс

Важнейшим обстоятельством лиминальности является то, что в начале и в конце этого процесса лежит сознание, его структура и содержание - ментальность как начальный импульс и как конечный результат лиминального процесса. И между этими двумя крайними точками лиминальности, как средство ее выражения и осмысления, реализуется лиминальный дискурс. Более того, лиминальный дискурс является одним и средств, обеспечивающих саму реализацию процесса перехода. В этой технологии прорыва к трансцендентному может быть выделен ряд уровней соответствующей лиминализации дискурса:

1) наиболее «жесткий» дискурс формализованных языков (логического и математического анализа, программирования);

2) научный, политический, правовой и другие профессиональные дискурсы, использующие специальную терминологию, опирающуюся на точные и однозначные определения и дистинкции;

3) дискурс обыденного опыта (от школьно-словарного национального языка до жаргонов, диалектов и говоров) - нестрогий, широко пользующийся синонимией и омонимией;

4) поэтический дискурс, опирающийся не на термины, а образы, сравнения, метафоры, порождающий нетривиальные смысловые ассоциации;

5) смеховой дискурс и дискурс нонсенса и абсурда, построенные на сознательной игре смыслами, придающей смысловым структурам чрезвычайную пластичность;

6) медитативный дискурс: специальные тексты и фразы типа буддистских мантр и коанов, способствующих радикальной деконструкции сознания;

7) невыразимое - наиболее радикальная лиминализация дискурса, свидетельствующая о наиболее полной деструкции сознания и переживания опыта сопричастности Абсолюту.

Представляется, что чрезвычайно интересно было бы проследить способы философствования, соответствующие каждому такому уровню лиминализации дискурса и стоящего за ним опыта. Например, философствование в стиле логического позитивизма соответствует уровням формализации, философия науки, искусства и т.д. - следующему уровню, практика аналитической философии - уровню обыденного языка и т.д. и т.д. - вплоть до последнего уровня, которому соответствует философствование в духе религиозного мистицизма.

Перечисленные уровни суть уровни технологии последовательной лиминализации сознания, имеющей целью достижение трансцендентального единства индивидуальной личности с другими личностями и универсумом в целом.

Различные способы лиминализации сознания и деперсонализации личности, сопричастности ее Абсолюту, как например, в случае наркотиков или пытки, различных техник транса, способны погружать человека в то пространство, которое только ему и доступно, давать ему возможность ухода в свой мир, недоступный никому другому. И выведение личности из этого состояния является самостоятельной проблемой социально-психологических и социально-культурных технологий.

Наиболее глубокий метафизический опыт, переживание сопричастности трансцендентному невыразимо, осуществляется в молчании. Буквально, по Л.Витгенштейну: о чем невозможно говорить, о том следует молчать. Или в духе притчи Чжуан-цзы: когда человек поймал рыбу, ему не нужны сети; когда человек поймал зайца, ему не нужны капканы; когда человек постиг истину, ему не нужны слова. Как сказано древними: «Тот, кто знает, не говорит. Тот, кто говорит, не знает». Молчание является необходимым условием не только эстетического события. Религиозное чувство также вырастает из молчания и тишины, «умной молитвы». Священнобезмолвие - единственный способ услышать Бога. Именно на молчании построены духовные практики всех мировых религий, в том числе и христианства.

Одна из особенностей современной цивилизации - переизбыток необязательной дискурсивности, слов, болтовни - политического,  бюрократического, писательского, научного и т.д. пусто- и многословия, при всей своей внешней безобидности, разрушительно действующего на культуру и личность. Речь идет не просто о перегруженности, «загрязнении» сознания избыточной информацией, но и о своеобразном инфантилизме и наркотизме дискурсии. Современник боится тишины, остаться наедине с самим собой, неспособен к диалогическому мироощущению.

Лиминальный дискурсивный комплекс имеет как негативные, так и позитивные стороны. Негативный аспект связан с утратой точности и ясности, опасностью утраты идентичности: личностной, дисциплинарной и проч. Позитивный аспект связан с творческим потенциалом лиминального дискурса, широтой (междисциплинарностью) его контекстов, порождающих новые важные и перспективные возможности осмысления. Действительно, эти новые осмысления порождают буквально новые возможные миры как способы мышления, ориентаций и поведения.

Самостоятельной и нетривиальной проблемой является вопрос о гарантии единства опыта, проходящего лиминальную стадию: тождества предметов и личности, феноменов внешнего мира и сознания, связей и отношений между возможными мирами. Эта проблема подобна рассмотренной ранее проблеме кросс(транс)-мировой идентификации в семантике квантифицированной модельной и интенсиональной логики. Что гарантирует сохранения Я своей себетождественности в лиминальных процессах, в процессах индивидуации как расширения сознания, в его странствиях в миры трансцендентального и после них?

Хорошо известны случаи утраты личностью самосознания, самоконтроля и автономности, ее полного программирования. «зомбирования» в результате интенсивного воздействия на нее - технологии, как никак, существуют и не всегда используются с благими намерениями. Примером могут служить хотя бы тоталитарные секты вроде Аум Синрике, Белого братства и т.п. Не случайно возникла даже целая профессия - депрограммирование, задачей которого является вывод личности из этого состояния, возвращение его к нормальной жизни, что, как показывает опыт, удается далеко не всегда. Можно говорить о «технике безопасности» символизации и осмысления. Символы иной культуры опасны в том смысле, что могут втянуть личность полностью, что может привести, как минимум, к утрате предыдущей идентичности, полной перестройке образа мысли и жизни. О такой «технике безопасности», необходимости «блюсти дистанцию» говорят многие этнографы, а также исследователи современных субкультур, склонных к яркой тоталитарной символике («Русские волки», РНЕ и др.).

В принципе, речь идет о средствах и гарантиях тождественности, идентичности, действующими в любом семиозисе - об упоминавшихся ранее «твердых десигнаторах», обеспечивающих преемственность значений и смыслов, об отождествлении нового опыта с привычным уже «знанием по знакомству», закрепленном твердыми десигнаторами, фактически - об обосновании «зашнуровывающих метафор» осмысления, о которых говорилось ранее. Как уже говорилось, это могут быть имена собственные, указательные местоимения, адекватность которых обеспечивается не семантически, традицией именования от «первокрещения» до данного момента времени. Речь идет о выходе в социальный контекст использования знаков культуры. Твердые десигнаторы подобны посохам (interstices) в лиминальной ситуации. Они гарантируют тождество опыта в лиминальном дискурсе, в странствованиях человеческого духа и интеллекта за новым опытом и знанием. Эту же роль в культуре исполняют и классические произведения искусства, обеспечивающие преемственность опыта и осмысления, их развитие и интерсубъективность. Важнейшим твердым десигнатором для самосознания является хапос, телесность, собственное тело или тело другого и к этому сюжет придется еще вернуться.

Помимо подобного семиотического посоха следует подчеркнуть роль «гида», который подобно Вергилию, проведшего Данте по всем кругам потустороннего мира, проводит личность через лиминальность, через измененное состояние сознания. Другие - это не только духовное взаимооплотнение смыслов, но и конкретное социально выраженное и реализованное поведение, действия. И наша жизнь полна такими людьми. В воспитании это родители, наставники, духовники, гуру. В быту - родные и близкие. В образовании и профессиональной подготовке - учителя, тренеры, опытные коллеги. В медицине - врач, психоаналитик и т.п. В других социально-культурных технологиях это - гиды и экскурсоводы, глашатаи и агенты, стендовики и журналисты... - все те, кто демонстрируют новые смыслы, реализуя не только сам акт «подачи», презентации, остенсивного указания, но и интерпретации их, увязывания с другими, привычными смысловыми контекстами и структурами.

Сохранению самосознания способствуют и специальные процедуры, ритуалы - от обрядов инициации и вручения диплома до таможенного досмотра и проверки документов при пересечении государственной границы. Все эти процедуры, используемые и участвующие в них различные «посохи»-твердые десигнаторы и посредники-«вергилии» сопровождают нас всю жизнь, поддерживая самосознание, задавая ему некую рамочность в различных жизненных ситуациях и событиях.

Лингвистика

(языкознание, языковедение) - наука о языке, о его строении, функционировании и развитии: "проявление упорядочивающей, систематизирующей деятельности человеческого ума в применении к явлениям языка и составляет языковедение" (И.А.Бодуэн де Куртенэ). Л. выделилась из философии в начале 19 в., когда у нее появились собственные методы исследования, и первый среди них - сравнительно-исторический метод, объясняющий сходство языков общностью их предыдущего развития (Ф.Бопп, Р.Раск, Я.Гримм и др.). В современном мире языкознание подразделяется на частное (изучающее структуру, функционирование и развитие какого-либо конкретного языка) и общее (изучающее язык как общечеловеческий феномен). По другому основанию Л. делится на диахроническую Л. (изучение языка в историческом развитии, в эволюции) и синхроническую Л. (изучение языка на определенном хронологическом срезе). Третья представленная в сегодняшней Л. оппозиция - это противопоставление языкознания описательного (отражающего реальное функционирование языка) и нормативного (предписывающего употребление одних языковых фактов и не рекомендующего употребление других). Четвертое деление Л. - на внутреннюю (исследующую собственные законы устройства и функционирования языка) и внешнюю (исследующую взаимодействие языка с иными общественными и природными феноменами). К области внешней Л. относятся, в частности, бурно развивающиеся в последнее время психолингвистика, социолингвистика, нейролингвистика, лингвокультурология и др. В состав Л. входит ряд частных наук: фонетика и фонология, изучающие звуковой строй языка; семасиология, изучающая значение языковых единиц; лексикология и лексикография, занимающиеся словом и его представлением в словаре; этимология, исследующая происхождение слов и их частей; грамматика, традиционно распадающаяся на морфологию (науку о строении слов) и синтаксис (науку о строении предложения), и др. Философские аспекты языка изучались еще в древней Индии (Яска, Панини, Бхартхари), Китае (Сюй Шень), античной Греции и Риме (Демокрит, Платон, Аристотель, Донат и др. - см. Язык). В рамках новейшей европейской традиции основателем философского подхода к языку считается В.Гумбольдт. Гумбольдтовское понятие "народного духа", а также присущий ему психологизм в трактовке духовной и культурной жизни общества легли в основу таких современных научных течений, как этнопсихология и лингвистическое неогумбольдтианство. К числу наиболее важных философских проблем современной Л. относятся, в частности: 1) проблема формирования (становления) языка - как в плане филогенеза (возникновения человеческого средства общения, в связи с глобальной проблемой происхождения человечества, определения его прародины, особенностей древнейшего этапа развития, общих законов эволюции и т.п.), так и в плане онтогенеза (языкового развития личности, особенностей языка ребенка, социальной значимости обучения языку и т.п.); 2) гносеологические и когнитивные аспекты использования языка, а именно: свойства языка как знаковой системы, соотношение языкового знака с денотатом (обозначаемым), тождество знака самому себе (что приобретает особую актуальность в связи с явлениями полисемии и омонимии в языке), функция знака как инструмента познания (на фоне общей философской проблемы познаваемости/непознаваемости мира), определение истинностного значения высказывания и т.п. (см. Знак, Семиотика, Познание); 3) комплекс проблем "язык и общество": социальные функции языка (в том числе коммуникативная, регулятивная, этническая и др.), соотношение категорий языка и национально-культурного менталитета, классификация речевых актов, жанров и стилей речи (в связи с коммуникативными интенциями и ролевой структурой общения), структура и место текстов в рамках различных цивилизаций и т.п. (см. Дискурс, Коммуникация, Автокоммуникация). Многие современные концепции Л. послужили фактическим основанием для оригинальных философских теорий, либо восходят своими корнями к конкретным философским учениям (см. Язык). Так, теория лингвистической относительности, разработанная американскими лингвистами Э.Сепиром и Б.Л.Уорфом, трактует язык как своеобразную рамку, через которую человек воспринимает действительность. Основой для такого сравнения послужили прежде всего наблюдения над структурой языков американских индейцев, коренным образом отличающихся от языков европейского стандарта. (Эти различия, касающиеся, в частности, особенностей счета, периодизации времени, лексических классификаций и т.д., находят, по свидетельству ученых, отражение и в особенностях поведения аборигенов.) Окончательный вывод из данных посылок имеет глобальный характер: язык оказывает непосредственное влияние на деятельность человека. Гипотеза Сепира - У орфа и сегодня продолжает вызывать активные дискуссии среди языковедов (см. Лингвистической относительности концепция). В то же время гиперболизация или абсолютизация роли языка в процессе познания свойственна различным ответвлениям логического позитивизма и аналитической философии (см. Аналитическая философия). Широкую известность получил постулат Витгенштейна: "Границы моего языка означают границы моего мира" (см. Витгенштейн). В этом пункте с позитивистами смыкаются представители экзистенциализма и иррационализма (см. Экзистенциализм, Иррационализм, Хайдеггер, Гадамер). Многие философы видят в тексте и отношениях между его единицами своего рода образец, модель для систематизации мира культуры в его развитии: "Язык заставляет выстроиться в линейный порядок представленные вразброс элементы" (Фуко). Сходные предпосылки определяют теоретические положения еще одного "лингвистического" ответвления в современной философии - общей семантики (получившей наибольшую распространенность в США). Здесь обращается особое внимание на конвенциональный характер языкового знака. С.Хаякава, один из наиболее ярких представителей данного направления, утверждает: общественная жизнь - это сеть взаимных соглашений, и ее протекание зависит от успешности кооперации посредством языка. При этом определяющим критерием в классификации реалий является не объективная истина, а общественная целесообразность и языковой опыт: "Мы бессознательно вкладываем в мир структуру нашего собственного языка" (А.Кожибский). Языкознание 20 в. развивалось под сильнейшим влиянием идей структурализма (см. Структурализм, Постструктурализм). Значительную роль в этом сыграл "Курс общей лингвистики" Соссюра. Принципы структурализма, получившие дальнейшее развитие в лингвистических трудах Н.С.Трубецкого, Якобсона, Л.Ельмслева, Р.Барта, Хомского и др., в частности, таковы: "свойства отдельного знака выводятся из свойств целой системы"; "отличия знака от других знаков и есть все то, что его составляет"; "состояние системы (синхрония) принципиально противопоставлено ее развитию (диахронии)" и т.д. В Л. конца 20 в. структурализм принимает формы порождающей (генеративной) грамматики и логической семантики, его принципы используются также в функциональной грамматике, структурной типологии языков, Л. универсалий. В целом современная ситуация в гуманитарных науках характеризуется теснейшим сращением, взаимопроникновением отдельных дисциплин. Многие лингвистические концепты, - например, "слово", "имя", "высказывание", "дискурс", - становятся ключевыми для разнообразных философских, психологических, теологических построений. Так, по словам Джемса, "имя вещи в большей мере характеризует говорящего субъекта, чем саму вещь". Для Рассела имя - лишь определенная или же неоднозначная "дескрипция объекта". Витгенштейн писал: "Имя не разлагается далее никаким определением; оно - первичный знак". Лосев характеризовал имя как "орудие общения с предметами и арену интимной и сознательной встречи с их внутренней жизнью". Реализацией философских концепций в современной Л. можно считать исследование лингвистических аспектов теории возможных миров (см. Возможные миры, Хинтикка), создание теории речевых актов, выделение прагматических пресуппозиций и постулатов речевого общения (Остин, Дж.Р.Серль, П.Грайс и др.), разработку нечетко-множественной и вероятностной моделей языка (Л.Заде, В.В.Налимов и др.), логико-философское обоснование природы языковых категорий (Ю.С.Степанов, Н.Д.Арутюнова и др.), исследования в области семантических примитивов, универсального семантического кода, международных (вспомогательных) языков (А.Вежбицка, В.В.Мартынов) и т.д. К числу общепризнанных достижений языкознания новейшего времени, имеющих общеметодологическое значение, относятся основы генеалогической и типологической классификации языков (И.А.Бодуэн де Куртенэ, Дж.Гринберг, А.Исаченко, Б.А.Успенский, В.М.Иллич-Свитыч), представление об уровневой структуре языка, дополненное принципом изоморфизма уровней (Якобсон, Э.Бенвенист, В.А.Звегинцев, В.М.Солнцев), разграничение языка, речи и речевой деятельности (восходящее к Соссюру), понимание принципиальной многофункциональности языка (К.Бюлер, Якобсон), учение о двух сторонах языкового знака и о соотношении основных компонентов его плана содержания (Моррис, С.Карцевский, Г.Клаус и др.), учение об оппозициях и их типах (Н.С.Трубецкой, Якобсон, Е.Курилович, А.Мартине), применение к языковому материалу теории поля (Й.Трир, Г.Ипсен, В.Порциг, А.В.Бондарко) и др. Верификация данных теоретических положений происходит при решении разнообразных прикладных задач Л., в том числе при разработке программ автоматического анализа/синтеза речи и машинного перевода, лингвистического обеспечения компьютерных операций, новых моделей обучения языку и т.п. Показательным для современного этапа развития гуманитарных наук является также представленное в литературе стремление объединить все "лингвистические" ответвления философских исследований под общим именем философской герменевтики (см. Герменевтика) и философии языка. (См. также Текст, Интертекстуальность, Постмодернизм, Язык, Метаязык.)

Лингвистическая философия

(лат. lingua – язык), (логический позитивизм, аналитическая философия – можно считать синонимами) – направление в современной философии ХХ в., третья волна позитивизма, начало которой было положено "Логико-философским трактатом" Л. Витгенштейна. Также философия лингвистического анализа, философия обыденного языка – одна из школ неопозитивизма, течение, возникшее в 40-50-х годах 20 в. на основе философии здравого смысла Дж. Мура, а также взглядов Л. Витгенштейна. Лингвистическая философия, по мнению ее сторонников (в Англии – Г. Райл, Дж. Остин, Дж. Уисдом., в США – М. Блэк, П. Малкольм), призвана показать мнимый характер философских проблем, считая их псевдопроблемами, возникающими в силу дезориентирующего влияния языка на мышление. Анализ языка они считали единственно возможным делом философии. Объектом внимания лингвистической философии в отличие от логического позитивизма стали не искусственные языки-модели, а разговорный естественный язык, поскольку ее представители считали, что нельзя исчерпывающе выразить богатство последнего в схемах некоего идеального языка. Язык – средство конструирования, а не отражения мира. Интересных результатов представители лингвистической философии добились в анализе логической структуры обыденного языка и изучении его семантических возможностей (см. Семантика).

Лингвистическая философия изучает, анализирует как разговорный, естественный язык, так и язык науки. В представлении ЛФ язык – это не отражение мира в понятиях, а культурные конструкты, средство конструирования мира, имеющее особый смысл и специфические правила функционирования. Цель философии – показать, каким способом, каким образом это происходит, по каким правилам надо "играть". С точки зрения данного направления, многие философские проблемы (свобода, смысл жизни и т.д.) носят мнимый характер. Происходит это, по мнению лингвоаналитиков, в том числе и из-за неточности применения языка, неправильного употребления терминов и понятий: многозначности, ненаполненности (пустота содержания), косности, догматизма, консерватизма, наличия не имеющих оснований неологизмов и пр.

Лингвистический поворот

термин, описывающий ситуацию, сложившуюся в философии в первой трети - середине 20 в. и обозначающий момент перехода от классической философии, которая рассматривала сознание в качестве исходного пункта философствования, к философии неклассической, которая выступает с критикой метафизики сознания и обращается к языку как альтернативе картезианского cogito. Л.П., или языковая революция, нашел выражение в лингвистической философии Витгенштейна ("Логико-философский трактат"), феноменологии Э.Гуссерля ("Логические исследования"), фундаментальной онтологии Хайдеггера, неопозитивизме. (Уже в "Логико-философском трактате" Витгенштейна подчеркивалось: "Границы моего мира суть границы моего языка".) Основными чертами Л.П. являются отказ от гносеологической и психологической проблематики, критика понятия субъекта, обращение к исследованию смысла и значения, замена понятия истинности понятием осмысленности, стремление рассматривать язык как предельное онтологическое основание мышления и деятельности, релятивизм и историцизм. Первая волна Л.П. приходится на 1920-е и представляет собой разнообразные попытки прояснения и реформирования языка в соответствии с законами логики, которая трактуется как единая структура действительности. Гуссерль, Витгенштейн, Хайдеггер рассматривают обыденный язык как источник заблуждений и философских проблем, как нечто не подлинное и противопоставляют ему язык, упорядоченный в соответствии с законами логики, верифицированный в соответствии с фактами, или язык, как язык искусства. Первоначально Л.П. осуществлялся в границах синтактико-семантического подхода, ориентировавшегося на анализ ассерторических предложений, абстрагируясь от рассмотрения прагматических аспектов языкового значения, связанных с реальным использованием языка. В рамках логического позитивизма осуществлялась явная абсолютизация репрезентативной функции языка, имплицировавшая анализ воплощенного в языке знания по образу и подобию отношения субъекта (депсихологизирован-ного сознания) к внешнему миру. Подобный подход может быть описан как метафизика языка, т.к. он сохраняет основные установки эпохи Нового Времени, которая со времен Декарта выдвигала разнообразные проекты улучшения языка. Вторая волна Л.П. приходится на 1940-1950-е, когда проекты улучшения языка заменяются исследованием и описанием различных типов языка в его обыденном функционировании. Структурализм, герменевтика, лингвистическая философия акцентируют свое внимание на контекстах и предпосылках высказываний, на объективированных структурах языка вне связи с субъектом. Идея единого совершенного языка заменяется понятиями различия, многозначности, историчности оснований языка, описанием его политических и социальных функций. Поздний Витгенштейн, а также Селларс и Куайн разработали прагматическую концепцию значения, в соответствии с которой коммуникативной функции языка придавалось главное значение, функция же репрезентации понималась лишь как производная от нее. Квази-субъектом познания выступала в таком контексте надындивидуальная языковая игра, производящая "картину мира" - эпистемическую очевидность, предпосылочную и первичную по отношению ко всем рациональным представлениям индивидуального сознания.

Лингвистический редукционизм

сведение философских проблем к лингвистическим (проблемам смысла и значения соответствующих высказываний, которые выражают эти проблемы).

Лингвистической относительности концепция

(в узком смысле концепция Э.Сепира - Б.Ли Уорфа) - теория зависимости стиля мышления и фундаментальных мировоззренческих парадигм коллективного носителя языка от специфики последнего. Сыграла значительную роль в становлении современной философии языка, предельно актуализировавшись в философии постмодерна. Философские идеи, отводящие языку детерминирующую роль в отношении специфики форм духовной деятельности, были высказаны еще в рамках предромантической философии 18 в.: язык как перманентная процессуальность духовного творчества (Гумбольдт), строй языка как форма развития человеческого духа (Гердер). На базе этого был эксплицитно сформулирован тезис о том, что "язык народа есть его дух, а дух народа есть его язык", и в этом смысле "каждый язык есть своего рода мировоззрение" (Гумбольдт). Близкие идеи были высказаны также и в классическом языкознании: "в лингвистике предмет вовсе не предопределяет точек зрения; напротив - можно сказать, что здесь точка зрения создает самый предмет" (Соссюр); младограмматиками был сформулирован радикальный тезис о том, что "на свете столько же отдельных языков, сколько индивидов" (Г. Пауль). В системном виде Л.О.К. была конституирована в рамках американской школы этнолингвистики, идеи которой, будучи основанными на компаративной традиции и, в частности, на сравнительно-исторической парадигме в языкознании, во многом были инициированы практикой изучения языка и культуры североамериканских индейцев (прежде всего, языка индейцев племени такелма из штата Орегон и др.). На основе подхода к языку как к одному из компонентов культуры Сепиром была зафиксирована прямая связь и типологическая гомогенность языковой и соответствующей ей (с точки зрения носителя языка) социокультурной среды. На этом фундаменте Сепир высказал мысль о том, что "...реальный мир" в значительной степени бессознательно строится на основе языковых норм данной группы". Последующая аппликация этой идеи Ли Уорфом на проблему детерминации нормативных структур культуры, определяющих базовые для культуры поведенческие программы, придала гипотезе Сепира характер универсальной социально-психологической объяснительной парадигмы. Язык выступает в ее рамках как медиатор между индивидуальным мышлением и социальной процессуальностью, задающий не только мыслительные гештальты и генеральные горизонты мироинтерпретации, но и нормативные структуры поведения. Таким образом, типология общественной жизни может и должна быть объяснена, исходя из вариативности культур, выражающих себя на различных языках. В этой связи в рамках Л.О.К. оформляется гипотетическая модель развития мировой культуры, базирующаяся на том допущении, что в основу ее развития могла бы быть положена не индо-европейская языковая матрица и соответствующий ей европейский рационально-логический дедуктивизм и линейная концепция необратимого времени, а радикально иной языковой материал: предполагается, что это привело бы к формированию мировой культуры принципиально иного типа (ср. с неокантианской трактовкой языка как фундаментальной смыслополагающей "символической системы культуры" у Кассирера, в узловых пунктах своего содержания изоморфной концепции Л.О.К.). Идеи Л.О.К. были развиты в структурно-функциональном направлении современной лингвистики, в рамках которого язык рассматривается в качестве детерминанты способов организации коллективного и индивидуального опыта, понятого не только в когнитивном, но - прежде всего - в коммуникативном плане: "каждому языку соответствует своя особая организация данных опыта. Изучить чужой язык не значит привесить новые ярлычки к знакомым объектам. Овладеть языком - значит научиться по-иному анализировать то, что составляет предмет языковой коммуникации" (А.Мартине). В неогумбольдтианстве также культивировалась идея об определяющей роли языковых факторов в процессе формирования смысловой картины мира у носителя языка - как индивида, так и языкового коллектива (структуры родного языка как априорные формы организации индивидуального опыта в "содержательной грамматике" Л.Вайсгербера, критериальность "внутренних форм" языка в "типологии семантических полей" В.Порцига и И.Трира). Лежащая в основе Л.О.К. презумпция смысло-образующего потенциала языковых феноменов сыграла значительную роль в становлении современной парадигмы в философии языка, рассматривающей языковую форму самовыражения человека как фундаментальную ("сущность человека покоится в языке", по Хайдеггеру); идеи Л.О.К. были адаптированы и содержательно продвинуты в современной философской герменевтике (в качестве извечной загадки, "которую язык задает человеческому мышлению", Гадамер фиксирует факт "мировидения, содержащегося в языках"); в контексте философии постмодерна оформляются комплексные трактовки мира как "текста" (Деррида), "словаря" или "энциклопедии" (Эко), "космической библиотеки" (В.Лейч); в структурном психоанализе бессознательное артикулируется в качестве текста, и векторы "означающих", т.е. материальных структур языка, очерчивают горизонт индивидуальной судьбы (Лакан); теория языковых игр фундирована "трансцендентально-герменевтическим" истолкованием языка как условия возможности коммуникативного взаимопонимания (Апель).

Линеарный

(англ. linear - линейный). Напоминающий по форме линию, вытянутый в линию, прямой, идущий в одном каком-то направлении. Используется вместо термина "линейный " с целью отсечь ассоциируемые с ним в русском языке прилагательные "узкий ", "негибкий ", "плоский" (в смысле лишенный оригинальности) и т.п.

Линейная концепция истории

социальная модель, предполагающая наличие определенной однонаправленной тенденции исторического развития.

Линейное мышление

мышление, исходящее при описании поведения любых объектов из следующей аксиомы: любое воздействие на объект предполагает со стороны последнего определенный отклик, прямо про­порциональный силе воздействия. С математической точки зрения в основе линейного мышления лежат два принципа: теорема единственности (начальные и гранич­ные условия полностью определяют дальнейшее пове­дение системы, свойства которой не зависят от време­ни) и принцип суперпозиции, рассматривающий конеч­ный результат как сумму индивидуальных. Линейное мышление — методологическая основа всей классичес­кой науки. (См. синергетика, бифуркация).

Линейность и нелинейность

характеристики динамики социальных процессов, используемые классическим (линейность) и постклассическим (нелинейность) обществознанием. Л. — однонаправленность социального процесса, явления, понимаемая как предзаданная безальтернативная реализация некой сущности, цели или структуры. Такая трактовка развития возможна при наличии следующих допущений: 1. Основанием, движущей силой линейного развития признается, как правило, единое и единственное начало, субстанция, однородная реальность. 2. Данное основание в гносеологическом аспекте рассматривается как система аксиом, из которой выводятся все остальные свойства рассматриваемого объекта. Данное основание принимается за универсальную привилегированную систему отсчета. 3. Выделенный элемент соотносится с другими как целое и части, причина и следствие; он обусловливает существование последних, лишь через него они получают осмысленность и определенность. 4. Эволюция мыслится лишь как усложнение организации социального объекта на пути осуществления основной цели (заданного проекта). 5. Высшие и случайные факторы не могут оказывать существенного воздействия на структуру социального объекта и направление его развития. 6. Т. о. возможно исчерпывающее адекватное редукционистское (материальное либо телеологическое) описание социального процесса. Н. — возможность многовариантного развития социального процесса, допускаемая путем признания следующих положений: 1. Социальный объект (процесс) гетерогенен, полиморфен. 2. Существование универсальной системы отсчета невозможно; любая такая система относительна и ограничена. 3. Отношение выделенных оснований изучаемого объекта (процесса) понимается не в духе классического функционализма, а в духе холизма как динамическое сосуществование монад, где часть может брать на себя функции целого, а роли частей могут меняться. 4. Эволюция рассматривается как поиск системой-объектом адекватных ответов на вызовы среды, как нахождение оптимального режима существования среди других систем. В ходе процесса возможно изменение целей системы, существенное изменение, интеграция и кооперация с другими системами, разделение системы и т. д. Направленность понимается не как непрерывный ряд жестких причинно-следственных зависимостей, а как результат пересечения различных событийных потоков, усиливающих либо нейтрализующих друг друга, изменяющих либо сохраняющих определенные тенденции. 5. Между системой и средой отсутствуют непроницаемые границы, в зависимости от контекста значимые элементы могут превратиться в незначимые, случайное же — сделаться важной составляющей системы-объекта. 6. Наиболее адекватное описание объекта возможно лишь как комплекс описаний, осуществленных с различных перспектив и тематизирующих определенные его стороны.

Лирика

(греч.-исполняемый под аккомпанемент лиры): художественный жанр, сложившийся наряду с эпосом и драмой в процессе исторического развития литературы. Основные стихотворные жанры лирики – элегия, романс, сонет, стихотворение (в узком смысле – как жанр), песня. Главный предмет отображения в лирике – внутреннее состояние человека, его настроения и переживания. Часто это собственные мысли и чувства автора, которые в поэтическом тексте становятся общезначимыми. Лирические произведения способны проникать в тайны самых тонких душевных движений и раскрывать новые возможности, грани человеческого общения.

Литургия

(греч.-богослужение): – главное христианское богослужение, совершаемое между восходом солнца и полуднем. У православных литургия называется обедней, а у католиков – мессой.

Лицензионный договор

(лицензия) - юри­дическое соглашение между правообладателем (лицен­зиаром) и любым другим лицом (лицензиатом), при­нимающим от лицензиара право на использование объекта интеллектуальной собственности на услови­ях, оговоренных в этом соглашении. (См. интеллекту­альная собственность).

Лицо

философское понятие, посредством которого в границах ряда концепций философии постмодернизма обозначается один из потенциально мыслимых содержательных компонентов многомерных категорий "тело", "плоть", "кожа" и др. Л. являет собой уникальное в своей универсальности означающее, маркирующее весь феномен телесности: оно - знак, который не нуждается ни в каком теле и самодостаточен. (Ср. у Гвардини: возможность существования "человека без личности, но с Л."; у Флоренского: "Л. - предмет истории".) В истории философии и культуры, а также в искусстве - феномен "множественности" Л., никогда не совпадающего с собой, общепризнан: так, согласно М.Прусту, "...мы стареем не от того, что действительно состарились, а от того, что более не в силах удерживать дистанции жизни, которыми мы защищаемся от взглядов других - образ лица, приносимый во взгляде другого, не должен стать нашим лицом". Диапазон возможных символов и смыслов, закодированных в "выражении Л." как означающего, безгранично широк: от посмертной маски, символизирующей ситуацию наличия у человека единственного Л. (исчезновение дистанции между Л. и его выражением или образом - одна из ипостасей смерти индивида) до феномена беспредельной "многоликости" образа Л. (Ср. у В.Подороги: "То, что не может быть стерто, изменено, трансформировано - не является Л... Л., выбеленное до пятна, - лик".) Вуалирование, заштриховывание телесности (либо отказ от таковой процедуры) суть основа для формирования как архаических, так и "цивилизационных" трактовок Л. В тех культурах, где нагота не фетишизируется как объективная "антропо-истина", тело не противопоставляется Л. (Л. рассматривается как только и обладающее богатством выражения исключительно в условиях цивилизации.) В архаичных культурах тело наделяется способностью взгляда, оно (как и Л.) "глядит" и, следовательно, располагается вне смысло-символического поля непристойности. В такой системе нравственно-эстетических и философских координат тело "само есть Л.", и оно тоже нас рассматривает. (Известный пример: на вопрос, заданный индейцу только открытой европейцами Америки о его наготе, тот ответил, что у него - все есть Л.) В тотальной культуре господства видимостей Л. и тело неразличимы. Тело в культурах такого типа в принципе не может быть "увидено" нагим, как у нас не может быть "увидено" таковым Л. [Ср. у Гегеля: "Подобно тому, как на поверхности человеческого тела, в противоположность телу животного, везде раскрывается присутствие и биение сердца, так и об искусстве можно утверждать, что оно выявляет дух и превращает любой образ во всех точках его (тела) видимой поверхности в глаз, образующий вместилище души". По Гегелю, никогда не бывает просто наготы; никогда не бывает нагого тела, которое было бы только нагим; соответственно, никогда не бывает - просто тела.] В тотальных же культурах репрессивного смысла Л. и тело теряют первозданное единство, они жестко различимы: тело (в отличие от Л., выступающего некой символической занавесью) пугающе зримо, оно - метка монструозного желания. В порнографии Л. стирается полностью: актеры порнофильмов не имеют Л. Напротив, становление техники владения и игры Л. конституировало важнейший элемент развития европейской культуры, искусства, философии и антропологии. В работе Ш.Лебрена "Об общем и частном выражении" (1698) предполагается, что "производство выражения страсти в организме" должно осуществляться за счет "внутреннего движения крови и духов, которые устремляются в некую часть тела, как будто напрягая, натягивая, надувая ее изнутри"; "растущая степень страсти" находит свое воплощение в "акцентировке черт, их усилении - их раздувании и деформации телесного чехла". "Крайними масками", по Лебрену, выступают состояния, когда тело или Л. напряжены до пароксизма (как "телесные тупики") и вселяют ужас возможностью еще большей своей деформации - вплоть до "разрыва телесных покровов". Страсть у Лебрена обнаруживает себя в неожиданном обездвиживании и проявляет себя как "маска, охватывающая все тело, мгновенная и всеохватывающая маска, которой ничто не может избежать и чья экспрессивная неподвижность стремится наложить на лицо знаки смерти... как - посмертная и смертоносная маска". В контексте мысли Сартра о том, что "плоть" - это не "тело", а "клеевая прослойка" между двумя телами в результате обмена касаниями: глаз становится "взглядом", когда желает "плоти" Другого, возникновение "маски" может интерпретироваться как рельефное самообозначение окостеневших структур Л. посредством его пластичной плоти (процедура "взаимоналожения" двух тел или "прорыва" одного тела "изнутри" иного). Такое рельефное "проступание" полагается постмодернизмом как адекватный образ классической модели генерации смысла, вздымающегося из глубины на поверхность: затвердение (кристаллизация) в финале отображает актуализацию смысла в фиксирующих его структурах (например, в текстах). Понятие "Л.", таким образом, может репрезентировать в философии постмодерна также и классическую семантическую модель: "глубина перестает существовать, растекаясь по поверхности... теперь все поднимается на поверхность... неограниченное поднимается. Становление-безумным, становление-неограниченным - это отныне не грохочущая глубина, оно поднимается на поверхность вещей и становится бесстрастным" (Делез). (См. Тело, Плоть, Касание.)

Личностное знание

термин, введенный в методологию науки американским философом М. Полани и означающий тот объем неявного знания, которым располагает и использует в своей научной деятельнос­ти отдельный ученый. Близок по значению к термину «интуиция ученого». (см. неявное знание, знание, на­учная деятельность).

Личность

персона (от лат. persona – маска, роль актера). 1) человеческий индивид в аспекте его социальных качеств, формировавшихся в процессе конкретных видов деятельности и общественных отношений. 2) динамическая и целостная система интеллектуальных социально-культурных и морально-волевых качеств человека, выраженных в его сознании и деятельности. Но прежде всего это сознательная и свободная индивидуальность. Эти отличительные признаки охватывают, по меньшей мере, сразу три элемента в структуре личности: а) уникальность человека, б) богатство и уровень развития духовности (внутреннего мира) и в) автономность (самостоятельность) его как социального существа. Личность – это система устойчивых индивидуальных и социально-значимых качеств, которые человек способен реализовать в своей деятельности. Понятие личности не является однозначным из-за сложности его определения. Психология делает упор на индивидуализированные характеристики, а философия выходит в спектр связи человека с обществом и его возможности социального и духовного вклада в развитие. Понятие личности философия отличает от понятия индивида как представителя рода человеческого: личностями не рождаются, ими становятся, – считает большинство философских концепций личности. Личность в данном понимании в любом обществе вправе рассчитывать на моральное уважение и заслуживает его.

Все, что относится к личности, персоне, называется персональным. Со сменой взглядов, а особенно с накоплением знаний о человеке изменяется и понятие о личности. В процессе исторического развития, в особенности с начала нового времени, многие интерпретации личности выступают в философском обличье, и почти все они так или иначе сводятся к декартовскому дуализму тела и души и, значит, к религиозному (христ.) его источнику – будь это дуализм между Я и не-Я (Фихте), дуализм природы и духа (Гегель), воли и представления (Шопенгауэр), жизни и духа (романтизм, в последнее время – Клагес), сознательного и бессознательного (романтизм, Э. Гартман, психоанализ) или наличного бытия и существования (Кьёркегор, современный экзистенциализм). Личность – этический феномен. Она представляет собой содержание, центр и единство актов, интенционально направленных на др. личности. Подобно тому как каждому субъекту принадлежит объект, так и каждой личности принадлежит, грамматически говоря, «вторая личность»: всякому «я» принадлежит «ты». «Под личностью мы понимаем человеческий индивид, поскольку он – как действующий, наделенный волей и стремлениями, как представитель своих мыслей, взглядов, суждений, как существо с претензиями и правами, настроениями и оценками – предстает соединенным с др. такими же человеческими индивидами и узнает об их манере обращения, высказываниях, воле и стремлениях, встречается с их мыслями, взглядами, суждениями и занимает какую-то позицию по отношению к их претензиям, настроениям и ценностям» (Н. Гарман); см. также Реальность. Кроме того, др. личность является носителем объективного духа. С 18 в. (особенно начиная с Канта и Гердера) личность начинают отличать от индивидуальности. Противоположностью личности является конформист­ский человек — дитя, слуга и орудие внешних обстоя­тельств.

Личность и характер

в литературе можно найти всевозможные варианты соотнесения этих понятий: 1) характер и личность практически отождествляются – эти термины употребляются синонимично; 2) характер включается в личность и рассматривается как ее подструктура; 3) личность понимается как специфическая часть характера; 4) характер и личность рассматриваются как "пересекающиеся" образования. Избежать смешения этих понятий можно, если придерживаться более узкого их толкования. Кратко выражая суть различий между личностью и характером, можно сказать, что черты характера выражают то, как действует индивид, а черты личности то, ради чего он действуют. Очевидно, что способы поведения и направленность личности относительно независимы: применением одних и тех же способов можно добиваться разных целей и, наоборот, устремляться к одной цели разными способами. Есть очень важная задача: проследить, почему и как определенные свойства характера способствуют формированию определенных свойств личности. Проблема влияния характера на формирование личности имеет не только важное теоретическое, но также исключительно важное значение для практики воспитания и самовоспитания, ибо прямо подводит к вопросам о методах воспитания детей с учетом их характеров, о способах профилактики и разрешения напряжений, создаваемых различными характерами в межличностных отношениях, о природе и путях разрешения некоторых внутренних проблем личности и пр. 0 влиянии личности на судьбу характера. Проявления характера гораздо более непосредственны, чем личности: проявляя характер, субъект скорее побуждается тем, что ему "естественно", что "хочется" или "не хочется"; действуя как личность, он скорее руководствуется тем, что "должно" и "что следует делать". С развитием личности он начинает жить более нормативно – не только в смысле общей направленности, ко и в смысле способов поведения. Это можно выразить общей формулой: личность в своем развитии "снимает" характер. Имеется попытка разработки положения о снятии характера личностью. Согласно Лазурскому, выделяются три уровня зрелости взрослой личности: низший, средний и высший. Для характеристики личностей каждого уровня используются различные понятийные средства, суть различий коих состоит в том, что при переходе от низшего уровня к высшему акцент перемещается с эндопсихики на экзопсихику: если нижний уровень классифицируется по признаку того, как живут и действуют субъекты, то высший – по видам ведущей деятельности, по тому, ради чего они живут. Можно сказать, что при переходе от низшего уровня к высшему из описания индивидуальности исключаются черты характера и заменяются свойствами личности. Но не следует думать, что "снятие" свойств характера личностью происходит всегда – это лишь самая общая тенденция. Часто она реализуется не до конца, порой встречает серьезные препятствия в виде резко выраженных черт характера, кои еще более усугубляются внешними условиями. Тогда личность оказывается не в состоянии преодолеть или переработать свой характер, и он становится существенной детерминантой поведения, а то и тормозом в развитии личности (что наблюдается при психопатиях).

Лобби

форма легального отстаивания интересов определенных фирм или граждан страны путем формирования фракций депутатов или специальных групп поддержки в законодательных органах власти.

Логизм

умозаключение, учение о логической упорядоченности мира (см. Панлогизм).

Логика

(от греч. logos - слово, понятие, рассуждение, разум) 1) способность правильно, т.е. логически, мыслить; 2) Логика - нормативная наука о формах и приемах интеллектуальной познавательной деятельности, осуществляемой с помощью языка. Учение о тождестве и его отрицании (Г. Якоби), учение о последовательности и методах познания (наука логики). Поскольку формы и приемы интеллектуальной познавательной деятельности исследуются не только в логике, но и в других науках (напр., психологии, эпистемологии, психолингвистике), то логику часто определяют более узко как теоретическую науку о правильных рассуждениях, когда основное внимание обращается на форму в отвлечении от содержания. Законы логики позволяют правильно формулировать мысли и обрабатывать чувственный опыт в мыслительных конструкциях.

В качестве «элементарной формальной логики» она имеет дело с самыми общими свойствами, присущими всем (имеющимся) понятиям. Осн. свойства понятий выражаются в логических аксиомах (см. Аксиома). Сначала рассматривается учение о понятии, затем следует учение о суждении и, наконец, умозаключении. Учения о логических аксиомах, понятии, суждении и умозаключении, взятые вместе, образуют чистую логику. Прикладная логика охватывает в традиционной логике учение об определении, о доказательстве, о методе. Ей часто предпосылаются не научно-логические, а теоретико-познавательные, психологические учения о переживании, описании и формулировании (особенно с помощью специального языка, терминологии) и об образовании понятий. Иногда к ней присоединяют учение о системе. Логика (как наука) – лишь учение о мышлении в понятиях, но не о познании посредством понятий; она служит повышению формальной точности сознания и объективности содержания мышления и познания. Основателем западноевропейской логики (как науки) является Аристотель, «отец логики». Такая логика получила название формальной логики – она исследует формы мысли. И. Кант в гносеологии говорит о трансцендентальной логике – способности нашего мышления при помощи априорных ("чистых", доопытных) форм рассудка переводить наш опыт в понятия и суждения. Выделяют и диалектическую логику – это учение о содержании понятий, их взаимосвязи и развитии, противоречивом характере познания (у Гегеля), а также, учение о всеобщих законах развития природы, общества и мышления (в марксизме).

Слово «логика» появилось впервые у стоиков; они и неоплатоники уточнили отдельные моменты ее, а в эпоху средневековья схоластика разработала ее в мельчайших подробностях, в тонкостях. Гуманизм изгнал из логики схоластику, но обновить ее не мог. Реформация взяла на вооружение логику Меланхтона, Контрреформация – логику Суареса. Поднявшись принципиально над схоластикой, развивал логику Иоганнес Штурм из Страсбурга; более известным стал Пьер Раме. С 17 в. стало заметным влияние на логику сфер мысли, связанных с математикой, причем в геометрическом методе Спинозы оно было меньше, чем у Лейбница, который использовал в логике совершенствующиеся естественнонаучные методы. От Лейбница и математики, а также и от неосхоластики пошла логика школы Вольфа. Кантовская «трансцендентальная логика» есть в действительности критическая теория познания, логика нем. идеализма (особенно логика Гегеля) – спекулятивная метафизика. Шопенгауэр, Ницше, Бергсон и сторонники философии жизни отбросили традиционную логику. В настоящее время логика распалась на множество направлений: 1) метафизическая логика (гегельянство); 2) психологическая логика (Т.Липпс, отчасти В.Вундт); 3) теоретико-познавательная, или трансцендентальная, логика (неокантианство); 4) семантическая логика (Аристотель, Кюльпе, современный номинализм); 5) предметная логика (Ремке, Мейнонг, Дриш); 6) неосхоластическая логика; 7) феноменологическая логика; 8) логика как методология (неокантианство) и логистика, которая находится в центре споров о логике.

Логика в России

эволюция современной (математической) логики в России. Кон. 19 в. и нач. 20 в. знаменуют выход логики за рамки силлогистики и появление логиков-новаторов, таких как П.С. Порецкий, М.В. Каринский, Л.В. Рутковский, СИ. Поварнин, и др. Казанский логик Н.А. Васильев выступил автором «воображаемой логики» (1910, 1912), где он подверг критике закон противоречия. Наряду с пол. логиком Я. Лукасевичем Васильев стал основателем нового направления — паранепротиворечивой логики. В серии статей И.И. Жегалкин (1927—1929) предложил арифметизацию символической логики высказываний и предикатов.

В 1924 выходит статья М.И. Шейнфинкеля «О кирпичах здания математической логики», заложившая основы комбинаторной логики (впоследствии получившей развитие в работах X. Карри), а в 1925 появляется первое в России исследование в области интуиционистской логики. Эта была статья А.Н. Колмогорова «О принципе tertium non datur». В ней впервые представлена аксиоматика минимальной логики высказываний и предикатов. Позднее (1932) Колмогоров возвращается уже к собственно интуиционистскому исчислению, предложив его интерпретацию в виде «исчисления задач». В работе В.И. Гливенко (1929; рус. пер. 1998) впервые приведен пример перевода одной логики в другую, а именно классической в интуиционистскую. Так было положено начало целому направлению (бурно развивающемуся и сейчас): переводам и погружениям одних логических систем в другие. Несколько особняком стояла работа И.Е. Орлова «Исчисление совместности предложений» (1928), которая на самом деле оказалась исторически первой в мире работой по теории логического следования.

Уникальная история России 20 в. предопределила и уникальное развитие логики в ней, во многом непонятное для зап. историка науки. В жестко тоталитарной социальной системе логика, а главное истина, становятся предметом чисто идеологических манипуляций. «Формальная логика» начала подвергаться гонениям, в полной мере развернувшимся к кон. 1920-х гг. Тем не менее в кон. 1930-х и 1940-х гг. в математических жур. появляются работы Д.А. Бочвара, А.И. Мальцева, П.С. Новикова, В.Ш. Шестакова. Последний создал логическую теорию контактно-релейных схем и разделил в этом приоритет с амер. математиком К. Шенноном.

В 1948 формальная логика возвращается в систему среднего и высшего образования. В этом же году созданы кафедры логики на филос. факультетах МГУ и ЛГУ; образуется сектор логики в Ин-те философии АН СССР (РАН). Однако положение логики в системе образования не остается независимым. Вышедший оригинальный учебник В.Ф. Асмуса (1947) подвергается критике, а в результате разгоревшейся дискуссии в 1950—1951 на страницах главного филос. официоза «Вопросы философии» и дискуссии по проблемам логики в МГУ и Ин-те философии было зафиксировано, что высшей ступенью мышления является диалектическая логика, а низшей — формальная. Сторонников последней такое соотношение явно не устраивало и на этом фоне все 1950-е и даже 1960-е гг. прошли в острой полемике.

В целях преодоления известного несоответствия между уровнем тогдашнего логико-философского образования и уровнем мировой логической культуры устанавливается практика переводов важнейших логических трудов: Д. Гильберта и Р. Аккермана «Основы теоретической логики» (1947), А. Тарского «Введение в логику и методологию дедуктивных наук» (1948), Л. Витгенштейна «Логико-философский трактат» (1958), Р. Карнапа «Значение и необходимость» (1959), С.К. Клини «Введение в метаматематику» (1957) и А. Чёрча «Введение в математическую логику» (1960). Две последние книги берутся за основу при преподавании логики на филос. факультете МГУ и изучаются различными группами логиков, одну из которых организует А.А. Зиновьев. Налаживается контакт между логиками-философами и логиками-математиками. В противостоянии с «диалектиками» первые обратились за помощью ко вторым и получили ее. Семинары А.А. Маркова и С.А. Яновской на механико-математическом факультете МГУ стали первыми «университетами» для многих философов.

Определенным итогом непростого развития явилось издание «Философской энциклопедии» (1960— 1970), в которой логика в большинстве статей была представлена по возможности в полном виде.

На современном этапе развития логики порой трудно определить, что принадлежит к математической (символической), а что к филос. логике. Можно выделить, однако, некоторые наиболее интересные направления.

Конструктивная и интуиционистская логики. Возникновение и развитие конструктивного направления (на базе конструктивной логики) вызваны в первую очередь работами А.А. Маркова и созданием им в кон. 1940-х гг. теории нормальных алгорифмов. Эта же тема представлена в работах П.С. Новикова. В рамках классического подхода к логике теорию рекурсивных функций разрабатывает В.А. Успенский. С кон. 1960-х гг. А.С. Есенин-Вольпин начинает развивать ультраинтуиционистскую программу оснований математики и естественно-научных теорий.

Многозначные логики. В России сложилась хорошая школа многозначной логики. Первая оригинальная работа принадлежит Д.А. Бочвару (1938), его логика предназначалась для анализа парадокса Рассела. В 1960 вышла первая книга по многозначной логике, посвященная ее филос. проблемам (А.А. Зиновьев), а в 1997 в монографии А.С. Карпенко подведен определенный итог развития многозначной логики в России и за рубежом.

Другие не классические логики. Исследования в области неклассических логик приняли весьма широкий размах. Это вызвано расширением концептуального и технического аппарата, позволяющего подойти к анализу логической и филос. проблематики, недоступной для рассмотрения средствами только классической логики.

Начиная с 1980-х гг. появляются монографии по времени логике: А.Т. Ишмуратов (1981), Э.Ф. Караваев (1983), А.С. Карпенко (1990), A.M. Анисов (1991). Впервые логика норм (деонтическая логика) и оценок логика исследуются А.А. Ивиным (монографии в 1970 и 1973).

Отметим также, что исследование силлогистических теорий средствами символической логики — одно из ведущих направлений в современной российской логике (А.Л. Субботин, Е.К. Войшвилло, В.А. Смирнов, В.А. Бочаров, В.И. Маркин, В.М. Попов, К.И. Бахтияров, М.И. Бежанишвили, Л.И. Мчедлишвили и др.).

Логика и методология наук. В 1930-е гг. С.А. Яновская и В.Ф. Асмус начинают исследовать логико-методологические и филос. проблемы оснований математики. Появляются работы Яновской о роли абстракций и идеализации в познании и о способах введения понятий. Современную теорию понятия, привлекая средства символической логики, создает Войшвилло (1967,1989). Вопросам абстракции и образования понятий посвящена книга Д.П. Горского (1962); им же исследована специфика определений в различных теориях (1974). М.М. Новоселов вводит методологически важное понятие интервала абстракции и на его основе ряд таких понятий, как абстракция постоянства, абстракция индивидуации, абстракция неразличимости и др. И.Н. Бродский выявил роль отрицательных высказываний в познании (1973). В работах Ивина, Ю.В. Ивлева и др. активно развивалась теория аргументации.

Отметим концепцию Зиновьева о том, что три ветви старой философии: формальная логика, гносеология и онтология должны быть слиты в нечто единое при систематическом построении логики.

Закончился 20 в., страшный для России, с неисчислимыми жертвами и потерями. Величие логики как гуманитарной науки состояло отчасти в том, что она стала спасительным прибежищем для многих из тех, кто не захотел примкнуть к марксизму-ленинизму.

Силаков А.В., Стяжкин Н.И. Краткий очерк истории общей и математической логики в России. М., 1962; Брюшинкин В.Н. Исследования по формальной логике (обзор советской литературы последних лет) // Вопросы философии. 1983. № 6; Бажанов В.А. Прерванный полет. История «университетской» философии и логики в России. М., 1995; Карпенко А.С. Логика в России. Вторая половина XX века // Вопросы философии. 1999. № 9; Bochenski J.M. Soviet Logic // Studies in Soviet Thought. 1961. Vol. 1; Anellis I.H. Formal Logic and Dialectical Materialism in the Soviet Union // Modern Logic. 1994. № 4; Uspensky V.A. Mathematical Logic in the Former Soviet Union: Brief History and Current Trends // Logic and Scientific Methods. Dordrecht, 1997.

Логика высказываний

раздел логики, в котором изучаются истинностные взаимосвязи между высказываниями.

В рамках данного раздела высказывания (пропозиции, предложения) рассматриваются только с т.зр. их истинности или ложности, безотносительно к их внутренней субъектно-предикатной структуре. При этом многообразие всех возможных отношений между высказываниями анализируется на основе трех базовых отношений — отрицания, конъюнкции и дизъюнкции, а также производных от них отношений импликации, эквивалентности и некоторых др. Данные отношения обозначают с помощью специальных формальных символов — пропозициональных логических операторов (пропозициональных связок). В современном логическом языке в качестве пропозициональных связок обычно используются следующие символы: оператор отрицания «]», оператор конъюнкции «&»,оператор дизъюнкции «V», оператор импликации «—>» и оператор эквивалентности «<—>». В естественном языке смысловыми аналогами этих операторов являются, соответственно, частица «не», союз «и», союз «или», связка «если.., то...» и связка «...если и только если...». Точный логический смысл пропозициональных связок задается с помощью истинностных таблиц, в которых любому высказыванию (вида А, ] А, А&В, AvB, A—>B, ] (А&В), Av] В и т.д.) приписывается свойство быть истинным высказыванием, либо свойство быть ложным высказыванием.

Л.в. является, с одной стороны, содержательной теорией, отражающей истинностные взаимосвязи между смысловыми значениями высказываний, а с др. стороны — логическим исчислением, выражающим синтаксические связи между самими высказываниями. Наиболее распространено классическое исчисление высказываний,в котором из конечного числа аксиом по специальным правилам вывода могут быть получены все общезначимые формулы Л.в., выражающие соответствующие логические законы. Первый содержательный вариант Л.в. был предложен еще в период античности в логико-философской школе стоиков, возглавлявшейся Хрисиппом. Значительно позже, в 19 в., англ. логиком Дж. Булем был предложен теоретико-множественный вариант Л.в., известный под названием «алгебра логики», или «Булева алгебра». Л.в. — основополагающий раздел современной логики, имеющий широкое применение в различных сферах интеллектуальной деятельности человека. Вместе с тем, поскольку в Л.в. не учитывается субъективно-предикатная структура высказываний и ряд др. содержательных положений, с ее помощью нельзя адекватно формализовать значительную часть содержательных рассуждений, используемых человеком. Для этих целей дополнительно к средствам Л.в. используются средства логики предикатов и металогики.

Логика модальная

логическая теория модальных операторов, применяемых к высказываниям или предикатам. Модальность — категория, выражающая отношение высказывания (суждения) к действительности или отношение говорящего к содержанию высказываемого. Модальность может иметь значение утверждения, приказания, пожелания и др., а в естественном языке выражается специальными формами наклонений, интонацией или модальными словами (например, “возможно”, “необходимо”, “должен” и т. п.). В логике такие слова называются модальными операторами. Различают два типа модальностей: модальности de re (о вещи) представляют собой особый тип связи субъекта с предикатом, например: “Р необходимо присуще S”; модальности de dicto (о речи) представляют собой выражения, относящиеся к высказываниям. В современной логике широкое распространение получили исследования модальностей типа de dicto. Если модальный оператор относится к высказыванию, то, благодаря неэкстенсиональному характеру, с его помощью образуется новое высказывание. Т. с. М является модальным оператором, относящимся к высказыванию А, если и только если истинностное значение (М)А не определяется непосредственно истинностным значением А. Л.м. ведет свое происхождение от модальной силлогистики Аристотеля, а также теорий модальности мегариков и стоиков. Позже проблемы модальностей широко обсуждались средневековыми авторами: Абеляром, Петром Испанским, Фомой Аквинским и др. Большой интерес для развития Л. м. представляют философские исследования категорий “возможность” и “действительность”; ведущую роль играют здесь исследования Г. Лейбница и И. Канта. Начало современного этапа в истории Л. м. связано с обновлением логического арсенала, но не совпадает с зарождением современной математической логики в работах Дж. Буля, Г. Фреге, Б. Рассела, Д. Гильберта. После длительного “забвения” логико-модальные исследования в XX в. возобновляются при попытке К. И. Льюиса решить проблему логического следования путем построения теории строгой импликации. Это возрождение приняло форму критики логико-математических исследований; оно определялось как “неклассическая” альтернатива последних, но не получило дальнейшего развития. Только с пониманием Л. м. как “надстройки” над тем базисом математической логики, который представлен логикой высказываний и логикой предикатов,  изучение  модальностей  стало приобретать подлинно современный вид, а окончательное определение статуса Л. м. получила с возникновением семантики возможных миров. В целом развитие современной Л. м. связано с именами Я. Лукасевича, К. Геделя, R Фейса, С. Крипке, Г. X. фон Вригга, Я. Хинтикки и др. Теперь о Л. м. можно говорить как о семействе родственных логических систем со сходной формальной структурой: алетическая логика исследует понятия необходимости и возможности; деонтическая логика исследует понятия “разрешено” и “обязательно”; эпистемическая логика исследует понятия знания и веры; логика времени исследует временные контексты; динамическая логика — синтез и верификацию программ. Список различных систем Л. м. не может быть завершен, т. к. их классификация и взаимоотношения остаются проблематичными.

Логика научного познания

или Логика науки, — применение идей, методов и аппарата логики в анализе научного познания. Она изучает логическую структуру научных теорий, их компонентов (определений, понятий, классификаций и т.п.), устанавливает логические связи между этими компонентами, рассматривает вопрос о непротиворечивости и полноте теорий, о способах формирования проверки научных гипотез, анализирует логические аспекты таких методов научного познания, как обобщение, объяснение, абстракция, идеализация и т.д. Развитие логики всегда было тесно связано с практикой теоретического мышления и прежде всего с развитием науки. Конкретные рассуждения дают логике материал, из которого она извлекает то, что именуется логической формой, законом и т.д. Теории логической правильности оказываются в конечном счете очищением, систематизацией и обобщением практики мышления.

Современная логика с особой наглядностью подтверждает это. Она активно реагирует на изменения в стиле и способе научного мышления, на осмысление его особенностей в методологии науки. Сфера приложений логики в изучении систем научного знания непрерывно расширяется. В кон. 19 — нач. 20 в. логика почти всецело ориентировалась на исследование математического рассуждения, и эта связь с математикой была настолько тесной, что до сих пор в имени «математическая логика» прилагательное «математическая» иногда истолковывается как указывающее не только на своеобразие методов новой логики, но и на сам ее предмет. В 1920-е гг. предмет логических исследований научного знания существенно расширился. Начали складываться такие разделы логики, кaк многозначная логика, модальная логика, теория логического следования, деонтическая логика и др. Были предприняты попытки систематического построения индуктивной логики. Все эти новые разделы не были непосредственно связаны с математикой, в сферу логического исследования вовлекалось уже естественно-научное и гуманитарное знание.

В 1930—1940 гг. Л.н.п. интенсивно разрабатывалась в рамках философии неопозитивизма, сделавшей логический анализ языка науки основным средством борьбы с «дурной метафизикой» и порождаемыми ею «псевдопроблемами». Неопозитивизм принял идею о безоговорочной применимости математической (современной) логики не только к дедуктивным наукам, но и к опытному знанию и резко противопоставил свою «логику науки» традиционному филос. и методологическому анализу познания. Претенциозная неопозитивистская программа сведения философии науки к логическому анализу ее языка потерпела крах. Причина его не в принципиальной неприменимости современной логики к опытному знанию, а в порочных философско-методологических установках, связанных с фетишизацией формальных аспектов познания, абсолютизацией языка и формальной логики. Особенности неопозитивистской методологии — изоляционизм, отказ от исследования научного знания в динамике, наивный индуктивизм, эмпирический фундаментализм и редукционизм — фатальным образом сказались не только на самой этой методологии, но и на направляемом ею логическом анализе научного знания. Неудачными оказались, в частности, попытки чисто формальными средствами охарактеризовать индукцию, определить понятие естественно-научного закона, диспозиционного предиката, объяснения, контрфактического высказывания, осуществить сведение теоретических терминов к эмпирическим и др. Неопозитивистское расширительное истолкование возможностей Л.н.п. было преодолено только в кон. 1950-х — нач. 1960-х гг., когда стало очевидно, что задачи, которые выдвигались перед нею неопозитивизмом, плохо поставлены и не имеют решения.

Сейчас логический анализ научного знания активно ведется в целом ряде как давно освоенных, так и новых областей. Самым общим образом их можно обозначить так:

• методология дедуктивных наук;

• применение логического анализа к опытному знанию;

• применение логического анализа к оценочно-нормативному знанию;

• исследование приемов и операций, постоянно используемых во всех сферах научной деятельности (объяснение, понимание, классификация и т.д.).

Использование логики в анализе научного познания означает ее рост не только вширь, но и вглубь, хотя последний процесс из-за сопровождающих его споров менее заметен. Прояснение и углубление оснований логики сопровождается пересмотром и уточнением таких центральных ее понятий, как логическая форма, логический закон, доказательство, логическое следование и др.

Начиная с 1950-х гг. к логической форме оказались отнесенными такие непривычные для традиционной логики понятия, как «было», «будет», «раньше», «позже» и «одновременно», «хорошо», «плохо» и «безразлично», «знает» и «полагает», «возникает» и «исчезает», «уже есть» и «еще есть» и т.д. Сама логическая форма сделалась относительной: она зависит не только от исследуемого языкового выражения, но и от принятой системы анализа, от того формализованного языка, на который оно «переводится».

Возникновение конкурирующих систем логики показало, что законы логики не являются истинами, никак не связанными с практикой мышления, и зависят от области, к которой они прилагаются. Так, при рассуждении о бесконечных совокупностях объектов не всегда применим закон исключенного третьего, принципы косвенного доказательства и др. Рассуждение о недостаточно определенных или изменяющихся во времени объектах также требует особой логики и т.д. Более того, на разных этапах развития научной теории находят применение разные множества логических законов. Так, в условиях формирующейся теории ограничена применимость закона противоречия, законов, позволяющих выводить любые следствия из противоречий и отвергать положения, хотя бы одно следствие которых оказалось ложным (паранепротиворечивая логика и парафалъсифицирующая логика). Обнаружилась, т.о., «двойная гибкость» человеческой логики. Она может меняться не только в зависимости от области обсуждаемых объектов, но и в зависимости от уровня теоретического осмысления этой области.

Приложения логики показали, что доказательство не обладает абсолютной, вневременной строгостью и является только культурно опосредствованным средством убеждения.

В стандартном определении доказательства используется понятие истины. Доказать некоторое утверждение — значит логически вывести его из других являющихся истинными положений. Но многие утверждения не связаны с истиной: оценки, нормы, советы, клятвы, декларации и т.п. Очевидно, что они тоже могут быть элементами логически последовательных рассуждений и доказательств. Встает вопрос о существенном расширении понятия доказательства. Им должны охватываться не только описания, способные иметь истинностное значение, но и все те многообразные утверждения, которые не являются описаниями и не могут быть сведены к ним.

Обычное понимание логического следования существенным образом опирается на понятие истины: из множества посылок А логически следует высказывание В, если и только если при любой интерпретации, при которой истинны все высказывания из А, истинно также высказывание В. Это можно истолковать так, что между оценками, нормами, как и между всеми иными выражениями, лишенными истинностного значения, невозможно отношение логического следования. Очевидно, однако, что оценочные, нормативные и им подобные высказывания способны быть посылками и заключениями логически корректных рассуждений. Это означает, что «высказывание», «логическое следование» и др. центральные понятия логики должны быть определены в терминах, отличных от «истины» и «лжи». Намечается выход логики за пределы «царства истины», в котором она находилась до сих пор. Понимание ее как науки о приемах получения истинных следствий из истинных посылок должно уступить место более широкой концепции логики.

Под влиянием приложений логики и прежде всего ее приложений в анализе научного знания существенно изменились представления об отношении логики к мышлению и языку. Согласно господствовавшей в 1930-е гг. т.зр., правила логики представляют собой продукт произвольной конвенции и выбор их, как и выбор правил игры, ничем не ограничен. В силу этого все искусственные языки, имеющие ясную логическую структуру, равноправны, и ни один из них не лучше и не хуже другого. Это — т.н.принцип терпимости, выдвинутый в кон. 1920-х гг. К. Менгером и активно пропагандировавшийся позднее Р. Карнапом. Данный принцип отрывает логику от обычного мышления и обычного языка. Разумеется, мышление не копирует мир своей внутренней структурой, но это не означает, что они никак не связаны и что логика — только своеобразная интеллектуальная игра, правила которой точны, но произвольны. Правила игры определяют способы обращения с вещами, правила логики—с символами. Искусственные языки логики имеют предметное, семантическое измерение, которого лишены игры. Нарушающий правила игры вступает в конфликт с соглашениями, нарушающий же правила логики находится в конфликте с истиной и добром, стандарты которых не являются конвенциональными. Логика как инструмент познания связана с действительностью и своеобразно отображает ее. Это проявляется в обусловленности развития логики развитием человеческого познания, в историческом изменении логических форм, в успешности практики, опирающейся на логическое мышление.

Перемены, происшедшие в логике, низвели ее с заоблачных высот непогрешимой абстракции. Они приблизили логику к реальному мышлению и тем самым к человеческой деятельности, одной из разновидностей которой оно является. Это, несомненно, усложнило современную логику, лишило ее прежней твердости и категоричности. Но этот же процесс насыщения реальным содержанием придал ей новый динамизм и открыл перед нею новые перспективы.

Если не принимать во внимание давно сформировавшуюся методологию дедуктивных наук, существенный вклад в которую внесла логика, можно сказать, что Л.н.п. не достигла пока особо впечатляющих успехов. Тем не менее есть определенное продвижение и есть перспектива. Уже сейчас можно сделать вывод о плодотворности крепнущих связей логики с естественными и гуманитарными науками как для методологии этих наук, так и для самой логики.

Зиновьев А.А. Логика науки. М., 1973; Логика научного познания. Актуальные проблемы. М., 1987; Никифоров А.Л. Философия науки; история и методология. М., 1998; Ивин АА. Логика. М., 1999.

Логика неклассическая

термин, объединяющий различные логические системы, отрицающий те или иные из фундаментальных законов логики (см. “Закон логический”). Среди множества таких систем имеется возможность выделить две базовые группы логик. Во-первых, интуиционистские (близкие к ним — конструктивные) системы логики, которые отказываются от закона исключенного третьего и от основывающихся на нем косвенных методов доказательства, что обусловлено отказом от абстракции актуальной бесконечности в пользу абстракции потенциальной бесконечности. Во-вторых, параконсистентные (паранепротиворечивые) логики, которые отказываются от закона (не)противоречия и, как следствие, не позволяют выводить из противоречий все что угодно. Другие системы Л. н. тоже связаны с отказом от принципов классической традиции, но не столь явно апеллируют к упомянутым выше законам, хотя имеет смысл указывать их генетическую связь с базовыми неклассическими направлениями, например: многозначные (поливалентные) логики отвергают принцип бивалентности (его возможная формулировка: “Каждое высказывание либо истинно, либо ложно”), который безусловно связан, но содержательно не совпадает с законом исключенного третьего, и допускают множественность (в частности — бесконечную) истинностных оценок, трактуя последние как степени подтверждения, правдоподобия и т. п.; релевантные логики отказываются от классического понимания следования и основываются на содержательной зависимости заключения от посылок, потребность в чем спровоцирована парадоксами материальной импликации, связанными с законом (не)противоречия. Предложенное деление систем Л. н. вполне удовлетворяет нашим целям, хотя и достаточно условно. Более точная классификация, без сомнения, представляет интерес, но затруднена в связи с возможностью различных комбинаций совмещения “неклассических” свойств в одной системе. Сомнения в незыблемости указанных оснований неклассической логики можно найти и у самого Аристотеля (прежде всего — это трудности, связанные с законом исключенного третьего, которые обсуждаются в девятой главе трактата “Об истолковании”), и у его последователей в средние века (например, известно обсуждение принципа Дунса Скотта, который нередко получает формулировку парадокса материальной импликации: “из противоречия (лжи) следует все что угодно”). В XX в. формирование неклассической логики обязано таким исследователям, как Н. А. Васильев (создал имеющую параконсистентную сущность “воображаемую логику”, сформулировал закон исключенного п-го), Л. Э. Ж. Брауэр (положил основы интуиционной математики и логики, обосновав неприменимость закона исключенного третьего в рассуждениях о бесконечных множествах), Я. Лукасевич (создал трехзначную, затем — четырехзначную и, наконец, — многозначную логику), Э. Л. Пост (чуть позже, но независимо от Я. Лукасевича, построил систему многозначной логики), А. Н. Колмогоров (положил начало конструктивной логики, истолковав интуиционистскую логику как исчисление задач, где базовым принципом является построение, конструирование объекта), К. Биркгоф (первым выступил с идеями создания логики квантовой механики) и др. Л. н. представляется перспективным направлением развития логики, которое не требует упразднения и даже ослабления значимости классического направления (связанного прежде всего с именами Аристотеля, Г. Фреге, Б. Рассела), а является одновременным углублением и расширением области логических исследований. Среди большого количества причин, которые могут обеспечить интерес к исследованиям в рамках Л. н., выделим некоторые причины методологического характера: расширение интерпретаций пропозициональных констант и переменных, разработка проблемы истинностной оценки высказываний, методологические параллели с неэвклидовой геометрией, квантовой механикой и др., рассуждения о неклассических объектах и формулировка неклассических теорий множеств, связь метатеорий с топологией, с теорией решеток и т. д., новый взгляд на парадоксы рациональности.

Логика оценок

логика понятий «хорошо», «безразлично», «плохо», общего понятия ценностей, оценочных утверждений языка.

«Логика Пер-Ноэля»

("логика Деда Мороза") - понятие, введенное Бодрийяром ("Система вещей", 1968) для обозначения суггестивного приема, фундирующего феномен рекламы в контексте характеризующей современную культуру симуляции. Согласно Бодрийяру, в условиях всеобщей симуляции (см. Симулякр) отсутствие тех или иных реалий, выступающих для человека в качестве ценности, замещается символизирующей ("кодирующей") их вещью (ср. с идеей Э.Дихтера о "вещи" как средстве разрешения любых - социологически или психологически артикулированных - конфликтов). По мнению Бодрийяра, сложившаяся ситуация (в режиме автокатализа) усугубляет сама себя: "в... вещах обозначается идея отношения, она в них "потребляется", а тем самым и отменяется как реально переживаемое отношение" (классическим примером Бодрийяр считает меблировку семейной квартиры в условиях, когда формально наличная семья на уровне подлинности отношений уже не является таковой: посредством вещей псевдо-супруги "потребляют" супружеские отношения, тем самым вынося таковым окончательный приговор). В этом контексте реклама, будучи эксплицитно анонсом вещи, имплицитно анонсирует определенный тип социальных отношений (желаемых или предпочтительных - в диапазоне от защищенности до престижа). Именно эти отношения (соответствующие им состояния) и выступают, по Бодрийяру, подлинным предметом желания у потребителя товара. И наряду с навязанными со стороны официальных аксиологических шкал в ряду этих желаний могут иметь место и преформированные социальной мифологией исконно присущие человеку желания, в том числе - желание чьей-то заботы в свой адрес, причем чем более значим (социально силен) субъект этой заботы, тем более желанной она оказывается. Апеллируя именно к этим вожделениям, реклама фактически дает возможность увидеть, "что именно мы потребляем через вещи" (Бодрийяр). Не делая эти вожделения до конца эксплицитными, реклама, тем не менее, как бы легитимирует их, словно говоря "не бойтесь желать!" (Бодрийяр). Подобным образом ориентированная реклама оказывается - при всей своей массовидности и массовости - предельно интимизированной по механизму восприятия (ср. у Д.Рисмена: "наибольшим спросом пользуется ныне не сырье и не машины, а личность"). В этих условиях реальным товаром становится именно возможность удовлетворения указанных вожделений, а отнюдь не анонсируемое рекламой непосредственное удовлетворение потребностей с помощью рекламируемой вещи. В этом отношении реклама - "это мир... чистой коннотации" (Бодрийяр), в силу чего сама реклама как предметный или процессуальный феномен, вызывающий эти коннотации, может, по мнению Бодрийяра, сама "становиться предметом потребления". Таким образом, логика рекламы – это, по определению Бодрийяра, "Л.П.-Н.", ибо "это не логика тезиса и доказательства, но логика легенды и вовлеченности в нее. Мы в нее не верим, и однако она нам дорога". (Типичным примером может служить рекламный слоган "Tefal - ты всегда думаешь о нас".) Бодрийяр выделяет, по меньшей мере, две ситуации, где действует аналогичный суггестивный механизм. Первая - это ситуация детской веры в рождественские подарки Деда Мороза, которая, соответственно, и дала название "Л.П.-Н.". По Бодрийяру, вера ребенка в Пер-Ноэля - "это рационализирующая выдумка, позволяющая ребенку во втором детстве сохранить волшебную связь с родительскими (а именно материнскими) дарами, которая была у него в первом детстве. Эта волшебная связь, фактически уже оставшаяся в прошлом, интериоризируется в веровании, которое служит ее идеальным продолжением. В этом вымысле нет ничего надуманного, он основан на обоюдном интересе обеих сторон поддерживать подобные отношения. Дед Мороз здесь не важен, и ребенок верит в него именно потому, что по сути он уже не важен. Через посредство этой фигуры, этой выдумки, этого алиби... он усваивает игру в чудесную родительскую заботу и старание родителей способствовать сказке. Подарки Деда Мороза лишь скрепляют собой это соглашение". Вторая, приводимая Бодрийяром ситуация, где работает аналогичный тип суггестивности, - исцеление психосоматических больных после приема так называемого "плацебо", т.е. биологически нейтрального вещества. Эффект достигается в данном случае благодаря совпадению ожиданий больного и предлагаемого (обеспеченного) ему комплекса "вера в медицину + присутствие врача" (Бодрийяр), что, по Бодрийяру, фактически символизирует и замещает для человека с психической травмой фигуру родителей. Однако, в условиях всеобщей симуляции "Л.П.-Н." становится тотально довлеющим типом рационалыюсти массового сознания, культивирующим универсальный инфантилизм и патерналистские установки. Именно в силу этого обстоятельства Бодрийяр формулирует свой тезис оценки всевозрастающего распространения сферы действия "Л.П.-Н." посредством образа "личность в беде".

Логика предикатов

центральный раздел логики, в котором изучается субъектно-предикатная структура высказывании и истинностные взаимосвязи между ними.

Л.п. представляет собой содержательное расширение логики высказываний. В рамках данного раздела любое высказывание (пропозиция, предложение) рассматривается как некоторый структурно-сложный символ, разделяющийся на субъект, предикат и субъектно-предикатную связку. Субъект указывает на целостное понятие о предмете суждения; предикат — на к.-л. отдельное свойство, присущее предмету суждения; субъектно-предикатная связка — на отношение предикации (присущности), имеющее место между предметом суждения и отдельным свойством рассматриваемого предмета. Напр., в высказывании «Петр есть студент» слово «Петр» является субъектом, «студент» — предикатом, а слово «есть» — субъектно-предикатной связкой.

Так же, как и в логике высказываний, в Л.п. любое высказывание считается либо истинным, либо ложным. Однако при этом кроме пропозициональных связок «]», «&», «V», «→», «↔» используются еще три логических оператора: оператор предикации «<—», квантор общности «V» и квантор существования «Э». Если с помощью оператора предикации (субъектно-предикатной связки) формализуется внутреннее логическое строение высказываний об отдельных объектах, то с помощью кванторов формализуются высказывания о различных совокупностях объектов.

В естественном языке отдаленными смысловыми аналогами этих трех дополнительных операторов являются, соответственно, слова «есть (является)», «все» и «некоторые». Точный логический смысл этих операторов задается с помощью специальных семантических правил и формальных аксиом, постулируемых в соответствующем логическом исчислении. Наиболее распространено классическое исчисление предикатов, в котором из конечного числа аксиом по специальным правилам вывода могут быть получены общезначимые формулы Л.п., выражающие соответствующие логические законы. Средствами классического исчисления предикатов могут быть формализованы все основные типы высказываний силлогистики Аристотеля.

Кроме классического первопорядкового исчисления предикатов используются и др., более изощренные варианты формализации содержательной теории предикатов. Среди них наиболее известно исчисление предикатов второго порядка, в котором допускается квантификация формул как по предметным переменным, так и по предикатным переменным. Средствами Л.п. может быть формализовано значительно больше естественно-языковых рассуждений, нежели средствами логики высказываний. Вместе с тем Л.п. не может обеспечить формализацию всего естественного языка, поскольку в ней не учитывается ряд важных содержательных положений, относящихся к сфере компетенции металогики.

Логика символическая (математическая)

разновидность формальной логики, ставящая  целью полную формализацию или математизацию рассуждений.

Логика формальная

(синонимы: логика Аристотеля, традиционная логика) – наука, изучающая мышление с т. зр. его способности быть оформленным в языке. Наиболее распространенным для пропедевтического варианта Л. ф. остается определение ее как науки о формах и законах правильного мышления. Однако именно языковая деятельность, в самом широком понимании языка как семиотической системы, задает формы мысли и потому являет собой пространство логических исследований. Указанная в определении способность мышления порождает возможность оперировать следующими логическими формами: понятиями, суждениями, умозаключениями. В качестве наиболее сложного вида логических форм иногда выделяют и теории. Часто эту последовательность воспринимают как некую структурную иерархию. Понятие объявляется наиболее простой из форм мышления, суждение представляется как система понятий, умозаключение как система суждений, ну а теория как система умозаключений. Эта иерархия недостаточно ясна, и ее обоснования порой легко подвергаются критике, однако она часто используется в качестве удобной схемы изложения предметной области Л. ф., что, собственно, подкрепляется многовековой традицией преподавания этой дисциплины (см. “Понятие”, “Суждение”, “Умозаключение”). Рассмотренные логические формы и лежащие в основе операций с ними законы и принципы, т. е. так называемый логический аппарат, составляют Л. ф., а выработка самих эффективных логических аппаратов — ее основная цель. В связи с различием логических форм выделяют два основных направления Л. ф.: 1) Концептуальный анализ, т. е. исследование процедур определения языковых терминов (понятий) и формулировка принципов отношений между ними. Это направление включает в себя широкий спектр теорий, от классификации родо-видовых отношений до конструирования концептуальных “полей”. 2) Теория вывода, т. е. анализ рассуждений, формализация законов и принципов связи высказываний (суждений) в умозаключениях. Здесь формулируются способы корректного получения суждения, называющегося заключением, из некоторых исходных суждений, называющихся посылками, посредством рассуждения. В рамках теории вывода выделяют логику, рассматривающую дедуктивные рассуждения, т. е. определенные способы доказательств (см. “Дедукция”), и логику, занимающуюся правдоподобными рассуждениями: индукция, аналогия и др. (см. “Правдоподобные рассуждения”). Кроме того, Л. ф. затрагивает и такие вопросы, например, как формализация содержательных теорий, проблема смысла и значения, логические ошибки и парадоксы и т. д. Самостоятельное выделение этих вопросов достаточно условно, все они погружаются в проблематику основных направлений и тесно переплетены друг с другом (см. “Значение”, “Смысл”, “Парадокс”). Л. ф. исследует формы мысли и их сочетания, отвлекаясь от конкретного содержания. Например, правильное по форме дедуктивное рассуждение не зависит от того, истинны или нет взятые сами по себе посылки и заключение. Главное то, что оно обеспечивает истинность заключения при истинности посылок, т е. заключение вытекает из посылок с необходимостью, общая схема такого рассуждения выражает логический закон (см. “Закон логический”). Неправильные по форме рассуждения при истинных посылках могут привести как к истинным, так и к ложным заключениям. Одна из основных задач Л. ф. - систематическая формализация и каталогизация правильных способов рассуждений. Различные виды Л. ф. отличаются друг от друга именно тем, какие классы рассуждений они обосновывают. В современной Л. ф мыслительные процессы изучаются путем их оформления в особых (искусственных) формализованных языках, т н логических исчислениях (см. “Исчисление логическое”). В расширении возможностей оценивать (в качестве правильных или неправильных) различные виды рассуждений и состоит один из главнейших стимулов дальнейшего развития логики. За два с половиной тысячелетия история логики пережила три крупных периода своего развития, которые можно обозначить, как античная логика, схоластическая логика и современная логика Всякий раз можно было наблюдать совпадение активных логических исследований с особым положением проблемы языка в философии той или иной эпохи. Фрагменты логических исследований известны нам уже из истории древнеиндийской и древнекитайской философии, однако для западной цивилизации начало логической культуры безусловно связано с Древней Грецией V — III вв. до н. э. Это было время возникшей “интеллектуальной страсти” к силе логоса, страсти, которая неразрывно связана с демократическими реалиями афинского полиса: политическая борьба, суды, рыночные споры и т. д., где убедительная и доказательная речь получила роль необходимого инструмента. Логика зародилась в лоне философии и получила развитие под влиянием интереса к ораторскому искусству. Риторика оказалась колыбелью для логических и грамматических исследований (см. “Риторика”). Далее формирование области логических проблем связано с критикой софистики (см. “Софизм”), сначала в рамках сократической философии, а после в качестве самостоятельного учения. Следует упомянуть и имевшие место попытки систематизировать знания по математике (Евдоксова доктрина пропорций, доэвклидовские опыты по аксиоматизации элементов геометрии). В целом можно сказать, что потребность в рефлексии над основаниями формирующейся рациональности породила совершенно специализированное изучение форм мышления. Титул “отца логики” по праву получил Аристотель (IV в. до н. э.), ибо начало логики как науки было положено в его трудах, которые позже (в I в. до н. э.) были обобщены под названием “Органон” (“инструмент”), сам же термин “логика” Аристотелем не употреблялся. Дальнейший вклад в развитие античной логики внесли ранние стоики (Хрисипп, III в. до н. э.). В христианское средневековье (с середины XII в.) произошло “второе открытие” Аристотеля через арабские источники. Одна из первых работ, где были возобновлены логические исследования и стал использоваться термин “логика”, это “Диалектика” Абеляра. Логические проблемы разрабатывались также другими схоластами (Михаил Пселл, Петр Испанский, Дунс Скот, У. Оккам и др.). Исследования эти были так или иначе связаны с процедурой экзегезы (толкования христианских Священных Писаний). К сожалению, более известен, зачастую благодаря сатире (например, Рабле), вырожденный вариант схоластических споров периода упадка логической культуры средневековья, где превалируют излишняя педантичность, обилие уловок и другие “хитрости” эвристической полемики. Однако необходимо помнить, что схоласты в лучших своих трудах представили образцы концептуального анализа, интерес к которым не пропал за многие века истории европейской науки. Также именно схоласты придали аристотелевской логике роль необходимого знания, она как пропедевтика наук прочно вошла в структуру образования, стала Schullogik. В новое время (с середины XIV в.) возрос интерес к проблемам индукции, что связано с критикой средневековой схоластики и стремлением создать методологию, которая бы более соответствовала новой (экспериментальной, опытной) науке о природе. Однако “генетическая” связь с прежними исследованиями просматривается уже в названиях трудов (“Новый Органон” Ф. Бэкона). “Реформаторское” отношение к логике далее было продолжено. Особое место занимает идея Лейбница о создании caiculis rationaler — исчисления разума, подобного математическому счислению и основывающемуся на универсальном логическом языке — charactiristica universalis, который отличается от естественного языка точностью и однозначностью своих выражений. Идея эта получила развитие лишь в рамках современной Л. ф. Необходимо вспомнить две философские системы, содержащие в своих названиях термин “логика”, которые также были связаны с критикой устоявшихся представлений о логике. Основным пунктом критики был формальный характер логики (определение “формальная” было введено И. Кантом), “пустота” ее предмета, отсутствие содержания. Во-первых, это трансцендентальная логика Канта, который считал, что логика является с самого начала завершенной наукой, не продвинувшейся после Аристотеля ни на шаг, и предпринял построение теории, занимающейся происхождением, границами и объективной истинностью априорного знания. Во-вторых, это диалектическая логика Гегеля (см. “Диалектика”), который более ригористично отнесся к прежней логической культуре, решив, что пришло время полностью от нее отказаться. Несмотря на огромное значение этих систем для философии культуры, они не оказали непосредственного влияния на развитие современной Л. ф., анализ же их опосредованного влияния, безусловно, представляет интерес. Возрождение интереса к логике во второй половине XIX в. вновь связано с потребностью в критической рефлексии над рациональными основаниями сложившейся научной картины мира, органоном которой, без сомнения, являлась математика. То, что в исследованиях по Л. ф. был применен математический (алгебраический) аппарат (Дж. Буль, А. Морган, Ч. Пирс, Э. Шредер и др.), несомненно, связано с идеей Лейбница и имеет непреходящее значение для формирования современной логической культуры. Однако самым сильным стимулом оказались исследования по основаниям математики. Постепенно сформировалось три различных школы: логицизм, формализм и интуиционизм, которые в бурной полемике друг с другом создали наиболее благоприятную среду для радикального преобразования самого образа науки логики. Г. Фреге стремился обеспечить математике основание в чистой логике, для чего в работах “Begriffsschrift” (1879) и “Grundlagen der Arithmetik” (1884) приступил к решительной “реформации” логического аппарата. Эти исследования, продолженные Б. Расселом и А. Уайтхедом в “Principia mathematica” (1925 — 1927), получили название логицизма. Данное направление характеризует отказ от кантовского тезиса о синтетическом характере математических истин и понимание математики как чисто аналитической науки, все понятия которой можно определить в рамках Л. ф. без использования каких-либо положений нелогического характера. Сведение математики к логике, столкнувшись с непреодолимыми трудностями, парадоксами, оказалось невыполнимым, но зато значительно способствовало становлению современной Л. ф. Логицизм строго решает дилемму “психологизма — антипсихологизма” в логике в пользу последнего. В этой связи следует отметить влияние Г. Фреге на формирование такого философа, как Э Гуссерль, который в своих “Логических исследованиях” предпринял исключительно эффективную критику психологизма в логике. Наиболее близким к лейбницевской идее оказалось другое направление в обосновании математики — программа Гильберта, где математика представлялась как семейство аксиоматизированных формальных исчислений, доказательство полноты, непротиворечивости и разрешимости которых составляло основную “заботу” исследователя. Это направление часто называют формализмом, а программным трудом его является “Grundlagen der Mathematik” (1934) Д. Гильберта и С. Бернайса. Интуиционизм же провозглашает отказ от абстракции актуальной бесконечности в пользу абстракции потенциальной бесконечности и, как следствие, отказ от такого фундаментального для классической логики закона как “закон исключенного третьего”, от широко использовавшихся в классической математике и основывающихся на этом законе косвенных методов доказательства. Идеи этого направления высказывались такими математиками, как Л. Кронекер, Э. Борель и А. Пуанкаре, но несомненным лидером интуиционизма был Л. Брауер. Интуиционизм имел огромное значение для возникновения и развития неклассической логики (А. Гейтинг, 1930) (см. “Логика неклассическая”). Обращение логики к глубинным проблемам математики не нарушает представления о ней как о науке, связанной прежде всего с проблемами языковой деятельности. Парадоксы и многие другие трудности, которые стали предметом обсуждения “логически мыслящих” математиков, носили ярко выраженный языковой характер. Более того, деятельность представителей вышеперечисленных школ может быть представлена следующим образом: Г. Фреге выступает основоположником современной семантики, Д Гильберта интересуют формальные языки, которые возникают при логической интерпретации исчислений; Л. Брауер, критикуя формализм, прежде всего критикует язык как средство выражения интуиции и т. д. Но, в отличие от античности и средневековья, теперь не проблемы языка в философии приводят к широким логическим исследованиям, а наоборот, зарождение новых методов в рамках логического анализа во многом способствует “лингвистическому повороту” в философии. Подтверждением тому могут служить как истории целых течений в философии XX в. (см. “Позитивизм”, “Аналитическая философия”), так и этапы творчества отдельных мыслителей (Ч. Пирс, Г. Фреге). Пожалуй, самое яркое представление о всей специфичности взаимоотношения логики и философии XX в. дает нам анализ творчества Л. Витгенштейна. Влияние всего наследия этого мыслителя на философию XX в. трудно переоценить, оно непосредственно прослеживается от узкого понимания логическим позитивизмом философии как логического синтаксиса науки, до логического анализа всех форм дискурса в рамках аналитической философии. Саморазрушение логического позитивизма и последующее развитие аналитической философии снова демонстрируют то, что проблемы логики метафизического характера привели к более широкому философскому осмыслению языка. Однако критическая саморефлексия логики связана не только с широким философским контекстом осмысления, но и с более узкими внутрилогическими исследованиями. Прежде всего это “теорема Геделя о неполноте” (работа К. Геделя — “Uber formal unenscheidbare Satze der Pnneipia Mathematica und verwandeter Systeme”, 1931), которая констатирует неполноту исчислений, содержащих формальную арифметику, чем приносит серьезнейшее препятствие попыткам осуществить формалистскую программу Гильберта, но, вместе с тем, значительно развивает теорию доказательств. Общефилософский результат этой теоремы заключается в обосновании несостоятельности представления о мышлении как чистой игре символами безотносительно к их значению, что рушит надежды воплотить мечту Лейбница о формализации мышления, ограничиваясь синтаксическими структурами. С выходом за пределы синтаксической т. зр. связано и другое достижение внутрилогического характера — семантическая теория истины, сформулированная А. Тарским, которая сделала доступным точный анализ отношения структуры и значения языка в рамках теории моделей, одного из современных вариантов логической семантики. Дальнейшее развитие логической семантики связано с возникновением семантики возможных миров (С. Крипке) в рамках исследований модальной логики (см. “Логика модальная”, “Возможный мир”). Кроме исследований по логическому синтаксису и логической семантике, в соответствии с современными представлениями о языке, существуют и исследования по логической прагматике. Среди многих мыслителей (Г. Рейхенбах, Н. Бар-Хиллел, А. Прайор, Г. X. фон Вригт, Я. Хинтикка и др.), внесших вклад в развитие этой области, особенно следует упомянуть Р. Монтегю. Построенная им система логической прагматики учитывает не только различные интерпретации (семантический аспект), но и контекст употребления. Т. о., область “логического” не остановилась на рассмотрении форм взаимоотношений между знаками (логический синтаксис), но расширилась до анализа форм отношений знаков и реальности (логическая семантика), форм отношений носителей языка к знакам и форм взаимоотношений между самими носителями языка (логическая прагматика). Оставаясь “верной” языковой сфере исследования, логика к XX столетию оформилась в самостоятельную дисциплину, умело сочетающую в себе поиск оснований рациональности с высоким уровнем критики этих оснований. Античную и схоластическую логику сейчас объединяет название “традиционной формальной логики”. Она, кроме историко-философского, по-прежнему имеет важное пропедевтическое значение и, будучи своеобразным стержнем интеллектуальной культуры человека, признается неотъемлемым элементом широкого гуманитарного образования. Новый этап в развитии логики получил название “математической (или символической) логики”, т. к. современные логические системы в большинстве своем полностью опираются на формальные математические методы и являются логически интерпретированными исчислениями. Основные разделы математической логики — классические логика высказываний и логика предикатов. Широкое распространение получили исследования модальной логики. Системы логики, отрицающие те или иные фундаментальные законы логики, образовали спектр неклассических логик (см. “Логика высказываний”, “Логика предикатов”, “Логика модальная”, “Логика неклассическая”). Значительное количество различных систем Л. ф. обусловлено широкой сферой их приложения. Теоретическая математика, пожалуй, потеряла абсолютную пальму первенства в этом смысле, т. к. не менее интересные приложения осуществляются в областях теоретической физики (квантовая логика), прикладной математики (вычислительная математика и теория автоматов), информатики (программирование и исследования по искусственному интеллекту), гуманитарного знания (лингвистика, юриспруденция, этика) и др. Прикладной аспект логического анализа с его многочисленными проблемами породил такую область исследований, которой часто дают названия — логика науки, философская логика и др. Взаимоотношение логики и философии не поддается однозначной трактовке. Приобретя статус самостоятельной науки, логика по-прежнему является одной из философских дисциплин, поскольку связь языка и мышления остается объектом пристального “философского внимания”.

Логистика

(математическая логика; англ, symbolic logic) – математическая логика в форме алгоритма. Слово «Л.» первоначально означало искусство вычисления или обычную арифметику. Г. Лейбниц употреблял его для обозначения «исчисления умозаключений», которое он пытался развить. Этот термин, выработанный в 1904 г. на Конгрессе логиков в Женеве, пришел на смену таким выражениям, как «математическая логика», «алгоритмика», «алгебра логики» и т.д. Логистика – современная логика, форма математических комбинаций. Разрабатывалась Венским кружком (Карнап, Тарский, Витгенштейн) и неопозитивизмом или англосаксонским логическим позитивизмом (школа Бертрана Рассела). Она отличается от старой, традиционной логики прежде всего своей формализированностью (т.е. принимает во внимание не содержательное значение отдельных высказываний, а лишь их синтаксические категории и их структурные связи) и тем, что ее осн. методом является логическое исчисление (это значит, что выражения можно преобразовывать согласно строгим правилам чисто формально, с ними можно производить логические выкладки). Не из необходимости, но большей частью исходя из практических соображений она широко использует символику (т.е. отдельные выражения обозначает совершенно определенными знаками) и аксиоматику (т.е. все существующие знаки определяются через несколько осн., и все законы выводятся по определенным правилам выводов из нескольких осн. правил, аксиом). Логистика в широком смысле – это учение о логическом исчислении, его предпосылках и применениях, в узком смысле – только учение о логическом исчислении. Логическое исчисление есть сумма логически интерпретированных исчислений. Исчисление – это система знаков и правил оперирования с ними. Пример такого исчисления дает шахматная игра: поля и фигуры представляют систему символов, правила ходов есть операционные правила. Формальные предпосылки логического исчисления разрабатывает металогика, учение о философских основах логического исчисления; сюда относится синтаксис (учение об отношениях знаков между собой; см. также Семиотика), семантика и прагматика (учение об отношениях между знаками и теми, кто их использует). В логистике можно выделить следующие части:

1. Исчисление высказываний. Оно исследует связи между высказываниями как нерасчлененными целыми (см. Высказывания) с помощью функторов, которые приблизительно cоответствуют словам «не», «или», «если... то...», «и» и т. д. Эти функторы называются функциями истинности, потому что значение истинности высказывания (Фреге: «Значение истинности высказывания – это истина или ложь»), которое они образуют, зависит в конечном счете от значения истинности, а не от смысла высказываний, которые служат аргументами этих функторов. Функтор «если... то...» называется импликатором, а его применение образует импликацию (pÉq, «p включает q"). Др. функции истинности – это: негатор (p, «не-р»), дизъюнктор (pvq, "р или q») (союз «или» понимается здесь в неразделительном смысле), конъюнктор (р∙q, "p...[kon]q», приблизительно соответствует «и» в разговорном языке), эквивалентор (р º q, «p равно q»; см. также Эквивалент).

2. Исчисление предикатов. Оно анализирует те высказывания, которые исчисление высказываний рассматривает как целое. Предикат – это имя или внешний знак для обозначения свойств. Подчинение свойства «индивидууму», т.е. определенному отдельному предмету, выражается посредством предикатора, объем этого подчинения – посредством квантификатора; в исчисление входят не сами свойства, а лишь предикаторы или квантификаторы. Свойство, которое обозначается предикатором с одним только аргументом, называется качеством; при нескольких аргументах его называют отношением.

3. Исчисление классов (см. также Класс), причем, напр., класс курильщиков трубок воспринимается как «абстракция» формы выражения «x курит трубку»'; если «f» означает «курить трубки», то x(fx) означает те самые х, для которых верно fx (x курит трубку). Функтор «Ù» поэтому называется абстрактором (компрегенсором); как аргумент, он обладает формой высказываний и образует поэтому класс.

4. Исчисление отношений анализирует высказывания об отношениях («брат кого-то», «больше, чем», «подобно» и т. д.). Если R обозначает «составитель» и а – «Библия», тогда R'а есть класс составителей Библии; если а – «Гомер», то R'а обозначает класс произв. Гомера.

5. Особые исчисления. Сюда относятся: исчисления модальностей, многозначная логика (см. также Формализм), комбинаторная логика, силлогистика. Кроме приведенных в разделе «Исчисление высказываний» пяти символов, используется примерно еще шестьдесят (кроме больших и малых рим. и греч. букв).

Первые попытки в направлении логистики были сделаны Г.В.Лейбницем. Его идеи были подхвачены Г.Плокке, И.Г.Ламбертом; вследствие начавшегося вскоре победного шествия трансцендентальной логики Канта их учения почти не привлекли внимания. Позже, независимо от этих учений, основателем «алгебры логики» явился Дж. Буль, опубликовавший в 1874 «The mathematical analysis of logic, being an assay towards a calculus of deductive reasoning». Дальнейшее развитие она получила в работах Августа де Моргана (1806-1878), Стенли Джевонса, Джона Венна (1834 – 1923), Ч.С.Пирса и др., достигнув вершины в трудах математика Эрнста Шредера (1841-1902; «Der Operationskreis des Logikkalkьls», 1877; «Ьber das Zeichen», 1890; «AbriЯ der Algebra und Logik», 1909). Подлинным основателем современной логистики является Готтлоб Фреге, который, однако, не получил почти никакого признания в Германии. Его мысли были восприняты итал. математиком Джузеппе Пеано (1858-1932; «Formulaire mathematique», 5 vol., 1895-1908), который ввел в употребление простую символику, получившую в настоящее время самое широкое распространение. Пользуясь ее языком, А. Н. Уайтхед и Б. Рассел написали основополагающую в области логистики работу «Principia Mathematica» (1910-1913). Кроме этого, имеется ряд др. направлений в развитии логистики, важнейшие из которых: исчисление модальностей, развитое К. И. Льюисом, многозначная логика Яна Лукасевича и Э. Л. Поста, комбинаторная логика Керри. Развитие аксиоматики и методологии исследования было значительно ускорено благодаря работам Давида Гильберта. Ведущие школы в логистике возникли позже, в период между двумя мировыми войнами, прежде всего в Германии, Польше и США; это привело к быстрому развитию логики, которое продолжается и в настоящее время.

Логицизм

молчаливое или высказанное предпочтение логического способа рассмотрения перед психологическим; понимание математики как логической дисциплины; логицистический – зависящий от логики. Согласно Л., логика и математика соотносятся между собой как части одной и той же науки: математика может быть получена из чистой логики без введения дополнительных основных понятий или дополнительных допущений. Под логикой при этом понимается теория дедуктивного рассуждения.

Л. восходит к идее Г. Лейбница о «сводимости математики к логике». Во втор. пол. 19 в. нем. логик Г. Фреге сформулировал арифметику чисто логически, но, столкнувшись с парадоксами, признал свою попытку безнадежной. В дальнейшем тезис Л. развивали англ. философы и логики Б. Рассел и А.Н. Уайтхед.

Против идеи, что математические понятия можно свести к логическим понятиям с помощью явных определений и затем вывести математические теоремы из логических аксиом, обычно выдвигаются следующие возражения. Прежде всего, для сведения математики к логике приходится принимать аксиому бесконечности, предполагающую существование бесконечных множеств. Далее в выведении математики из логики в какой-то степени содержится круг. Всегда имеются необоснованные предпосылки, которые должны быть приняты на веру или интуитивно. Можно попытаться уменьшить их число, но нельзя избавиться от них совсем. Различение, что из этих предпосылок относится к математике, а что — к логике, лежащей в ее основе, носит субъективный и по существу произвольный характер. И наконец, в 1931 К. Гёдель показал, что все системы аксиоматически построенной арифметики существенно неполны: их средствами невозможно доказать некоторые содержательные истинные арифметические утверждения. Основной тезис Л. следует, т.о., признать опровергнутым.

Это не означает, что Л. был совершенно бесплодным. Его сторонники добились определенных успехов в прояснении основ математики. В частности, было показано, что математический словарь сводится к неожиданно краткому перечню основных понятий, которые принадлежат, как принято считать, словарю чистой логики.

Однако в целом Л. оказался утопической концепцией.

Клини С.К. Введение в метаматематику. М., 1957; Френкель А.А., Бар-Хиллел Й. Основания теории множеств. М., 1966.

Логическая уловка

логическое умозаключение, вынуждающее человека путем всевозможных запутываний и затуманиваний согласиться с утверждением. См. также "Лжец", Умозаключение ошибочное.

Логические ошибки

нарушения к.-л. законов или правил логики. Если ошибка допущена неумышленно, она называется паралогизмом; если же правила логики нарушают умышленно с целью доказать недоказуемое или ввести кого-то в заблуждение, то это — софизм. Л.о. следует отличать от фактических ошибок. Последние обусловлены не нарушением правил логики, а незнанием предмета, фактического положения дел, о котором идет речь. К Л.о. нельзя также причислять ошибки словесного выражения мысли. Классификация Л.о. обычно связывается с различными логическими операциями и видами умозаключений. Так, можно выделить ошибки, обусловленные нарушением правил деления понятий (напр., деление не по одному основанию), определения понятий (напр., порочный круг в определении); ошибки в индуктивном выводе (напр., поспешное обобщение); ошибки в дедуктивных умозаключениях; ошибки в доказательстве — по отношению к тезису, к аргументам и к демонстрации.

Логический

относящийся к логике, соответствующий её законам; закономерный. Л. закон – закон, образующий основу дедукции; схема связи высказываний, выражаемая общезначимой формулой логики (аксиомой или теоремой), убедительность к‑рой следует из одного только истолкования входящих в неё логических операций и по существу не связана с фактической истинностью «наполняющих» её высказываний. Л. исчисление – исчисление, правила и символы к‑рого могут быть интерпретированы в терминах логики. Л. операция – операция над числами, выполняемая компьютерной программой по правилам алгебры логики, наиболее распространены Л. операции дизъюнкции, конъюнкции, отрицания, к к‑рым сводятся более сложные Л. операции. Л. ошибка – ошибка, вызванная нарушением правил или законов логики. Л. синтаксис – теория (возможно, аксиоматическая), рассматривающая осн. принципы построения Л. исчислений и их формальную структуру. Л. следствие – суждение (предложение, высказывание, формула), полученное с помощью дедуктивного рассуждения из некоторых исходных суждений. Л. элемент – простейшая структурная единица компьютера, выполняющая опр. Л. операцию над двоичными переменными. Реализуется обычно на электронных приборах (полупроводниковых диодах, транзисторах) и резисторах либо в виде интегральной микросхемы с несколькими входами для приёма сигналов, соответствующих исходным переменным, и выходом для выдачи сигнала, соответствующего результату операций.

Логический анализ

применение средств математической логики для обсуждения и решения филос. и методологических проблем, для уточнения и формализации языковых выражений. Выражение проблемы в формализованном языке придает ей точность и определенную ясность, что иногда способно облегчить поиск ее решения. При этом часто оказывается, что формальное выражение проблемы не вполне адекватно ее содержательному пониманию. Тогда мы пытаемся улучшить это выражение и сделать его более адекватным. Одновременно происходит и более глубокое содержательное усвоение анализируемой проблемы. Напр., когда А. Тарский строит точное формальное определение понятия истины, он применяет понятие истины к предложениям. Это дает повод поставить вопрос о том, чему мы приписываем понятие истины — предложениям или суждениям. Обсуждение этого вопроса позволяет более глубоко понять природу суждения и предложения, а также яснее осознать смысл понятия истины.

Основы метода Л.а. были заложены в трудах Г. Фреге и Б. Рассела. Однако широкое распространение он получил в трудах представителей логического позитивизма, которые провозгласили, что основной задачей философии является Л.а. языка науки. Несмотря на значительные успехи в решении отдельных проблем, достигнутые Р. Карнапом, Г. Рейхенбахом, К. Гемпелем и др., представители логического позитивизма в общем не смогли использовать все эвристические возможности метода Л .а., т.к. в силу своих гносеологических установок ограничивали базис этого метода средствами экстенсиональной логики. В настоящее время метод Л.а. часто используется на различных этапах филос. и методологических исследований: для более четкой постановки проблем, для выявления скрытыхдопущений той или иной т.зр., для уточнения и сопоставления конкурирующих концепций, для их более строгого и систематического изложения, и т.д. Однако следует помнить об ограниченности этого метода и об опасностях, проистекающих из его применения. Точность выражений, к которым приводит метод Л.а., часто сопровождается обеднением содержания. Простота и ясность формального выражения некоторой проблемы иногда может порождать иллюзию решения там, где еще требуются дальнейшие исследования и дискуссии. Трудности формального представления и заботы о его адекватности могут увести от обсуждения собственно филос. или методологической проблемы и заставить заниматься техническими вопросами, лишенными филос. смысла. Так и случилось со многими методологическими проблемами логического позитивизма. Если же помнить обо всем этом и рассматривать формальное выражение философско-методологических проблем и понятий не как конечный результат, а как вспомогательное средство более глубокого филос. анализа, как некоторый промежуточный этап в ходе филос. исследования, то такие формальные выражения иногда могут оказаться полезными (см.: Экспликация).

Тарский А. Введение в логику и методологию дедуктивных наук. М., 1948; Методы логического анализа. М., 1977; Кюнг Г. Онтология и логический анализ языка. М., 1999.

Логический атомизм

учение о том, что реальность состоит из некоторых неанализируемых логических атомов, из которых строятся все др. онтологические сущности и положения дел. Термин введен в 1918 5. Расселом, который и развивал это учение вместе со своим учеником Л. Витгенштейном. Л .а. отталкивается от языка исчисления предикатов, содержащего индивидные и предикатные выражения. В соответствии с этим Рассел допускал существование двух видов логических атомов — индивиды и свойства. В дальнейшем он попытался и индивиды представить как пучки чувственно воспринимаемых свойств, индивиды при этом оказываются не более чем крючком, на котором висят чувственные качества, неким х (иксом), которому приписываются предикатные выражения. Витгенштейн в «Логико-философском трактате» в качестве атомов рассматривает предметы, вещи, из которых состоят положения дел. Он пытается обойтись вовсе без свойств и отношений, утверждая, что отношения между предметами можно выразить с помощью пространственного расположения знаков для индивидов.

Рассел в разные периоды своей деятельности значительно модифицировал свою первоначальную доктрину. Витгенштейн вообще отказался от Л.а. уже через несколько лет после выхода «Трактата». Тем не менее учение о логических атомах оказало значительное влияние на логический позитивизм.

Витгенштейн Л. Логико-философский трактат // Витгенштейн Л. Философские работы. Ч. 1. М., 1994; Кюнг Г. Онтология и логический анализ языка. М., 1999; Russel В. Logical Atomism // Logik and Knowledge, Essays 1901 — 1950. New York, 1956.

Логический закон

или Закон логики, — выражение, содержащее только логические константы и переменные и являющееся истинным в любой (непустой) предметной области. Примерами Л.з. могут служить закон противоречия, закон исключенного третьего, закон де Моргана, закон косвенного доказательства и т.п.

Л.з. принято называть также (логической) тавтологией. В общем случае логическая тавтология — выражение, остающееся истинным, независимо от того, о каких объектах идет речь, или «всегда» истинное выражение. Напр., в выражение «Неверно, что p и не-р», представляющее закон противоречия, вместо переменной р должны подставляться высказывания. Все результаты таких подстановок («Неверно, что 11 — простое число и вместе с тем не является простым» и т.п.) являются истинными высказываниями. В выражение «Если для всех х верно, что х есть Р, то не существует х, не являющийся Р», представляющее закон логики предикатов, вместо переменной х должно подставляться имя объекта из любой (непустой) предметной области, а вместо переменной Р — некоторое свойство. Все результаты таких подстановок представляют собой истинные высказывания («Если для всех людей верно, что они смертны, то не существует бессмертного человека», «Если каждый металл пластичен, то нет непластичных металлов» и т.п.).

Понятие Л.з. непосредственно связано с понятием логического следования: заключение логически следует из принятых посылок, если оно связано с ними Л.з. Напр., из посылок «Если р, то q» и «Если q, то r» логически следует заключение «Если р, то r», поскольку выражение «Если (если р, то q, и если q, то r), то (если р, то r)» представляет собой закон транзитивности (скажем, из посылок «Если человек отец, то он родитель» и «Если человек родитель, то он отец или мать» по этому закону логически вытекает следствие «Если человек отец, то он отец или мать»).

Современная логика исследует Л.з. только как элементы систем таких законов. Каждая из логических систем содержит бесконечное множество Л.з. и представляет собой абстрактную знаковую модель, дающую описание какого-то определенного фрагмента, или типа, рассуждений. Напр., бесконечное множество систем, обладающих существенной общностью и объединяемых в рамках модальной логики, распадается на эпистемическую логику, деонтическую логику, оценок логику, времени логику и др.

В современной логике построены логические системы, не содержащие закона противоречия (паранепротиворечивая логика), закона исключенного третьего, закона косвенного доказательства (интуиционистская логика) и т.д.

Логический позитивизм

(от лат. positivus – положительный) – философское течение в рамках неопозитивизма ХХ века, считавшее единственным предметом научной фи­лософии науки логический анализ структуры и язы­ка конкретных наук с помощью аппарата современ­ной (математической) логики и семантики. Разновидность неопозитивизма. Возник в 20-х гг. ХХ в. в Венском кружке (Карнап, О. Нейрат и др.), с которым тесно сотрудничало берлинское Общество эмпирической философии (Рейхенбах, К. Гемпель и др.). Подлинно научная философия, согласно Л. п., возможна только как логический анализ языка науки. Этот анализ должен быть направлен, с одной стороны, на устранение " метафизики " (т.е. традиционной философии), с др. - на исследование логического строения научного знания с целью выявления " непосредственно данного ", т.е. эмпирически проверяемого содержания научных понятий и утверждений.

Мощные попытки, предпринятые в этом направлении логичес­кими позитивистами в первой половине XX в., пока­зали тем, не менее, явную ограниченность чисто логи­ческих методов моделирования (реконструкции) как структуры, так и динамики научного знания. В наи­большей степени методология логического позитивиз­ма оказалось реализуемой в анализе логических и ма­тематических теорий, да и то с известными ограниче­ниями (результаты Черча, Геделя и др.), плохо реализуемо — в естественно-научном познании и явно нереализуемой в историческом и гуманитарном позна­нии. В рамках логического позитивизма, оказалось невозможно адекватно поставить и решить ни пробле­му обоснования научного знания, ни проблему при­роды научных теорий, ни проблему предпочтения и выбора наилучшей среди конкурирующих теорий. Как показало обращение к реальной истории и практике науки, образцы идеально построенной и функциони­рующей науки логических позитивистов оказались слишком далеки от ее реальных образцов. Осознание этого обстоятельства самими логическими позитиви­стами, а также мощная внешняя критика их конструк­ций и тех философских оснований, на которых они базировались, привели к саморазрушению логическо­го позитивизма и уходу его к 70-м гг. XX в. со сцены как влиятельного течения в философии и методоло­гии науки. (См. позитивизм, эмпиризм).

Логическое доказательство

последова­тельность высказываний, часть которых является ее исходными утверждениями — аксиомами, а все дру­гие выводятся из них по четко указанным правилам вывода (основные из них — дедукция, математичес­кая индукция, правило подстановки) или вводятся с помощью вспомогательных высказываний, определе­ний и лемм. Основное применение логические дока­зательства имеют в логических и математических науках, а также на теоретическом уровне познания в других науках. В последних логическое доказательство является лишь одним из фрагментов научной теории. Разработкой законов и правил логического доказатель­ства занимается современная (математическая) логи­ка, которую часто кратко определяют как науку о до­казательстве. Методологическая ценность логическо­го доказательства состоит в том, что сколь бы длинным оно ни было (с увеличением длины его методологичес­кая ценность только возрастает), оно всегда гаранти­рует истинность любого своего следствия (теоремы), если посылки (аксиомы) были истинными. Однако имеются определенные ограничения на мощность ло­гических доказательств для научных теорий. Как до­казал К. Гедель, даже самая простая в содержатель­ном отношении математическая теория — арифмети­ка натуральных чисел не может быть представлена в виде одного логического доказательства, так как мно­жество ее истинных утверждений всегда будет боль­ше множества ее доказанных утверждений в рамках одного доказательства. Поэтому для любой, особенно достаточно богатой по содержанию научной теории, всегда неизбежно имеет место дополнение ее логичес­ки доказанной части соображениями содержательного характера, принимаемых на эмпирической или интуи­тивной основе. (См. вывод, доказательство, логика).

Логическое познание

вторая ступень в познании действительности человеком посредством абстрактного мышления, которое осуществляется в форме понятий, суждений, умозаключений.

Логичность

характер, особенность логического. Противоположность – фактичность (см. Факт).

Логомахия

методологическая стратегия философии постмодернизма, фундированная радикальным отказом от логоцентризма (см. Логоцентризм) и ориентирующая на десакрализующее переосмысление феномена логоса в игровом контексте. Общая парадигмальная установка постмодернистской философии на тотальную логотомию (см. Логотомия) может быть функционально дифференцирована на собственно "иссечение логоса", понятое как содержательный процесс, и "дезавуирование логоса" - как процесс аксиологический. Последнее и реализует себя в контексте предложенной Деррида стратегии Л., основанной на игровом отношении к логосу, размывающем самые основоположения классического европейского рационализма (см. Онто-тео-телео-фалло-фоно-логоцентризм). На смену традиционной "непротиворечивой логике философов" постмодернизм, по оценке Деррида, выдвигает принципиально игровую квази-логическую систему отсчета, в рамках которой то, что в классической традиции воспринималось в качестве "прочного и устойчивого логоса", на самом деле носит принципиально алогичный характер, "скрывает игру" в самих своих основаниях. В смысловом горизонте концепции "заката мета-нарраций" (Лиотар) дискурс легитимации, задающий феномен лингвистической нормы, сменяется дискурсивным плюрализмом, открывающим возможности для конституирования релятивных и вариативных языковых стратегий (см. Закат метанарраций), - базовая для постмодернизма идея пародии (см. Пастиш) "фундирована финальной дискредитацией самого понятия "лингвистическая норма" (Джеймисон). Таким образом, программа Л. заставляет философию, в целом, переосмыслить феномены логоса (см. Логос), истины (см. Истина), рациональности (см. Рационализм) и языка (см. Язык) в игровом ключе: постмодернизм конституирует игровую стратегию дискурсивных практик (см. Дискурс); придает универсальный и базисный статус языковым играм, фактически постулируя их как единственную и исчерпывающую форму языкового процесса (см. Языковые игры); формулирует идею "игр истины" ("что заставляет нас полагать, что истина существует? Назовем философией ту форму мысли, которая пытается не столько распознать, где истина, а где ложь, сколько постичь, что заставляет нас считать, будто истина и ложь существуют и могут существовать" - у Фуко). (См. также Логоцентризм, Логотомия, Онто-тео-телео-фалло-фоно-логоцентризм, Неодетерминизм.)

Логос

(греч. logos — слово, мысль, разум, закон) – первоначально – слово, речь, язык; позже, в переносном смысле – мысль, понятие, разум, смысл, мировой закон. Термин обиходного языка, введенный в философ­ский язык для обозначения проникновения в смысл явлений и про­цессов рационального свойства. Логос – всеобщий закон космоса, природы; основание бытия. У Гераклита и стоиков – мировой разум, идентичный с безличной, возвышающейся даже над богами закономерностью Вселенной, с судьбой (греч. heimarmene). Иногда, уже у стоиков, логос понимается как личность, как Бог. Логос здесь представлен как космическая мудрость, всеобщее знание, абсолютная истина. В средневековье, логос – слово Божие, которое принес в мир сын Божий, Иисус Христос: "Вначале было слово, и слово это было у Бога", – говорится в Библии. В современной науке, логос как какое-либо знание, добавляется в качестве сложносочиненного слова к названию различных видов знания: психология, филология и т.д.

У Филона, неоплатоников и гностиков греч. идея логоса сливается с представлением о Боге в Ветхом завете; отныне логос является как вечно свойственная Богу сила разума, слово и вечная мысль Бога, которая в качестве логоса создала мир и которая пронизывает его и связывает; он является как перворожденный сын Бога, как др. Бог, посредник между Богом и человеком (мистика логоса). В христианстве (уже у Иоанна, но по-настоящему отчетливо только у отцов церкви) логос становится обретшим плоть словом Бога, «сыном» Бога, который пришел на землю как исторический Христос. Свое окончательное место в христианстве этот логос занял только в результате установления его в качестве второго лица в догмате о триединстве (троица). В русской философии логос - понятие, с помощью которого она передавала субстанциальную пронизанность мира Божественным Словом; закономерность развития всей действительности.

Логосфера

это философская категория, обозначающая мыслительно-речевую область культуры. Идея Логоса (от греч. — слово рассудок, понятие, учение) впервые создана Гераклитом, она проходит сквозь всю историю европейской философии. Мироустроительную функцию Логоса в восточной культуре выполняют Дао и Дхарма (см.: Григорьева Т. П. Дао и Логос (встреча культур). М., 1992). Идею Л. развил Р. Барт в работе “Война языков” (1975), обсуждая проблему связи языка с властью и подавлением людьми друг друга, с иерархией социума. Метод лингвофилософского изучения Л. получил название метода выделения “ключевых слов” культуры и их семантического анализа. Основа Л. — риторический идеал (“образ прекрасной речи”). Речевое поведение носителей данной культуры регулируется ментальным образцом и образом хорошей речи, существующим у любого говорящего и составляющим неотъемлемую компоненту культуры. Например, для античности — это гомеровские поэмы. Риторический идеал обладает следующими свойствами: 1. Историческая изменчивость. Эта его особенность давно отмечена писателями — достаточно вспомнить “Окаянные дни” И. А. Бунина и описание “новояза” в романе “1984” Дж. Оруэлла; 2. Культуроспецифичность. К примеру, отечественные работы “периода застоя” по общественным наукам зачастую оценивались западными учеными как невыносимо скучные. Л. различных культур обнаруживают яркую самобытность, которая не всегда оценивается позитивно и ведет к непониманию; 3. Обусловленность социальной структурой: “Речь людей такова, какова их жизнь” (Сенека). Современная политология признает невозможным изучение политических структур и процессов в отрыве от изучения обслуживающего их языка. Истоки этой методологемы легко обнаружить в “Риторике” Аристотеля. Эвристически перспективную “формулу” Л. предложила А. К. Михальская Эта “формула” содержит четыре бинарные оппозиции признаков риторического идеала: 1) монологичность / диалогичность по содержанию, 2) то же по форме, 3) атональность (борьба и победа)/ гармонизация (консенсус), 4) онтологичность/релятивизм. В последней оппозиции фиксируются представления отдельных социальных групп и речевых коллективов о том, каково должно быть отношение речи к истине, понимаемой онтологически (традиция Сократа и Платона). Так, например, политическая речь не просто фиксирует онтологию — она ее представляет в соответствии с целями завоевания и удержания власти (см.: Михальская А. К. Русский Сократ: Лекции по сравнительно-исторической риторике. М., 1996). Р. Барт разделил все языки Л. на две группы: 1) энкратические (обслуживающие власть и идеологию в ущерб истине) и 2) акратические (безразличные к власти, устремленные к истине). “Чем же обусловлена эта боевая сила, воля к господству, присущая дискурсивной системе? Нам как следует не известны ни физика, ни диалектика, ни стратегия нашей логосферы... — при том, что каждый из нас ежедневно подвергается тем или иным видам языкового террора” (Р. Барт). В сравнительно-исторической риторике изучаются типы речевого поведения различных социальных лидеров (монархического, харизматического, фашистского, демократического), особенности политического дискурса, речевая агрессия в современной Л. Каковы онтологические основания Л.? Одно из возможных решений этой проблемы сформулировал Г. Д. Гачев. Основные тезисы его концепции Космо-Психо-Логоса таковы: 1. Проблема касается Целого. Оно постижимо лишь совместными усилиями рассудочного и образного мышления (“мыслеобразы”); 2. Исследование одушевлено пафосом интернационализма и равноправия: в оркестре мировой культуры каждая национальная целостность дорога всем другим и своим уникальным тембром, и гармонией со всеми; 3. Каждый народ видит устройство бытия в особой проекции, которую автор называет “национальным образом мира”; 4. Всякая национальная целостность есть Космо-Психо-Логос, т. е. единство национальной природы, склада психики и мышления; 5. “Природа каждой страны есть текст, исполнена смыслов, сокрытых в Матери-и. Народ = супруг Природины (Природа + Родина). В ходе труда за время Истории он разгадывает зов и завет Природы и создает Культуру, которая есть чадородие их семейной жизни”; 6. Природа и Культура находятся в диалоге: и в тождестве, и в дополнительности. Общество и История призваны восполнить то, что не даровано стране от природы. С т. зр. автора, национальное — и позади, и впереди; поэтому Пушкин более совершенно русский, чем князь Игорь; 7. Национальное подвержено различиям и расколам, но это — проблема второго этапа; 8. Национальный образ мира проявляется в пантеонах, космогониях, наборе основных архетипов-символов в искусстве и науке (см.: Гачев Г. Д. Национальные образы мира. Космо-Психо-Логос. М., 1995). Наиболее уязвимыми для критики представляются второй и шестой тезисы. Равноправие национальных культур не есть признание равноценности их вклада в мировую культуру. Оркестр мировой культуры — это действительное или желаемое ее состояние? Описывая диалог Природы и Культуры, автор обходится без понятия цивилизации, апокалипсические реалии нашего времени не согласуются с отдельными тезисами его концепции. Русский риторический идеал восходит к традиции Сократа и Платона. Его общекультурный базис рассматривался в трудах И. В. Киреевского как проблема различий речемыслительных культур Запада и Востока. Западно-католическая культура характеризуется монологическим идеалом, в котором речь — важнейший способ утверждения “Я”, а соревновательность и нацеленность на победу — принципы речевого общения. Природу русской Л. изучали Б. П. Вышеславцев, М. М. Бахтин, А. Ф. Лосев, Г. Г. Шпет и др. Вышеславцев писал: “Во всей мировой философии Платон является единственным в своем роде соединением трех потенций духа: диалектического гения, поэтического таланта и мистической одаренности. В этом сочетании даров Соловьев конгениален Платону. Более того, Платону конгениальна русская душа: доказательством тому является Достоевский с его трагическим гением, диалектическим талантом и мистическими озарениями”. Именно Ф. М. Достоевский провидел облик новой, диалогической культуры. Современные исследователи характеризуют традиционный русский речевой образец как идеал гармонизирующего положительно-онтологического диалога. Этот идеал определяет соответствующий — субъект-субъектный, симметричный — тип отношения человека к партнеру по общению. Для характеристики противоположного (субъект-объектного) типа отношений в Московском методологическом кружке (Г. Щедровицкий, Б. Грушин, А. Зиновьев и др.) использовался термин “объективный идиот”. Так называют участника общения, который принимает отведенную ему пассивную роль “сосуда для информации”, объекта воспитания, воздействия и манипулирования (см.: Петербургский А. Философия одного переулка. М„ 1992). В некоторых культурах речь представляют как способ подавления партнера. Эту парадигму выразил Р. Барт: “Говорить — вовсе не значит вступать в коммуникативный акт, как нередко считают. Это прежде всего значит — подчинять себе собеседника”. Противоположна сущность русского риторического идеала: “Говорить есть не иное что, как возбуждать в слушателе его собственное внутреннее слово” (В. Ф. Одоевский). Л. русской культуры, основанная на принципах “диалогического единства мира”, “соборности сознания”, целостности, имеет славную историю и богатые гармонизирующие возможности для создания коммуникации будущего.

Логотерапия

(от греч. logotherapie) – выражение, введенное Виктором Э. Франклом, долженствующее обозначать психиатрию, которая (при резком отрицании психоаналитических и индивидуальнопсихологических методов) стремится к осознанию не инстинктивного, а духовного: «Здесь не Оно осознается моим Я, а скорее Я приводит к осознанию самого себя, приходит к себе». См. Глубинная психология.

Логотомия

одна из парадигмально значимых методологических презумпций философии постмодернизма, фиксирующая отказ от характерной для классической культуры установки на усмотрение глубинного смысла и имманентной логики в бытии и сущности как любого феномена, так и мира в целом (см. Логос). Подобную установку постмодернизм интерпретирует как присущий классической метафизике (см.) логоцентризм (см. Логоцентризм) и усматривает ее корни в фундаментальной для культуры западного образца презумпции Автора как внешней причины любого явления, вносящей - посредством процедуры целеполагания - смысл и логику в процесс его бытия (см. Автор). В противоположность этому культура постмодерна, по оценке современной философии, ориентирована на новое понимание детерминизма (см. Неодетерминизм), а именно - на отказ от презумпции внешней причины (см. "Смерть Бога") и рассмотрение бытия как хаотичного (см. Постмодернистская чувствительность) и находящегося в процессе самоорганизации, не предполагающем внешнего причиняющего воздействия как несущего в себе (в виде рефлексивно осознаваемой цели либо в виде объективных факторов будущих вариантов конфигурирования той или иной предметности) "логику" процесса (см. Событийность, Номадология, Генеалогия, Шизоанализ, Машины желания). Таким образом, постмодернистская парадигма в философии, фундированная стратегией радикальной Л. как "деконструкции Логоса" (Деррида), принципиально альтернативна парадигме модернистской, фундированной глубинным идеалом "логократии", восходящим к платоновской модели миро- и социоустройства (немецкий экспрессионизм, например). Программная установка Л. формулируется Деррида следующим образом: "прослеживать и консолидировать то, что в научной практике всегда уже начинало выходить за логоцентристское закрытие". Подобный негативизм связан с тем, что в европейской традиции логоцентризм неразрывно сопряжен с основоположениями метафизики (см. Метафизика), линейной детерминационной схемы и вытекающими отсюда идеями стабильности структуры, наличия центра, факта языковой референции и определенности текстовой семантики. Однако именно против этого блока культурных смыслов (см. Ацентризм, Бинаризм, Логоцентризм, Онто-тео-телео-фалло-фоно-логоцентризм, Неодетерминизм) и нацелено острие постмодернистской критики. По оценке последней, процедуры Л. по отношению к культуре логоцентристского типа должны быть реализованы, по меньшей мере, по двум фундаментальным для этой культуры векторам: вектор метафизического истолкования бытия (т.е. негация логоцентристской картины реальности) и вектор герменевтического истолкования познания (т.е. негация логоцентристской когнитивной программы). Так, применительно к онтологии (см. Онтология, Метафизика), Фуко постулирует тотальное отсутствие исходного "смысла" бытия мироздания: "за вещами находится... не столько их сущностная и вневременная тайна, но тайна, заключающаяся в том, что у них нет сути, или что суть их была выстроена по частицам из чуждых им образов". Соответственно этому, гносеологическая стратегия постмодернизма не может быть конституирована как герменевтическая процедура дешифровки скрытого смысла феноменологического ряда бытия, и любая форма дискурса в этом контексте артикулируется "как насилие, которое мы совершаем над вещами, во всяком случае - как некую практику, которую мы им навязываем" (Фуко). Однако в условиях отказа от референциальной концепции знака вербальная сфера также предстает ни чем иным, как спонтанной игрой означающего, находящегося, в свою очередь, в процессе имманентной самоорганизации. Начертанный на знаменах постмодернизма отказ от логоцентристской парадигмы проявляет себя и в данной области: как констатирует Р.Барт, "нет больше логической ячейки языка - фразы". Классическая презумпция наличия "латентного смысла" истории подвергается критике со стороны Деррида, который эксплицитно провозглашает "освобождение означающего от его зависимости или происхождения от логоса и связанного с ним понятия "истины", или первичного означаемого". С учетом контекста историко-философской традиции Дж.Р.Серль интерпретирует процедуру деконструкции (см. Деконструкция) как конституирующую "некое множество текстуальных значений, направленных по преимуществу на подрыв логоцентристских тенденций". По оценке Дж.Д.Аткинса, язык "никогда не был, не может быть и наконец перестает считаться "нейтральным вместилищем смысла". - Таким образом, постмодернистская программа Л. реализует себя в максимально полном объеме. В данной своей парадигмальной фигуре философия постмодернизма выражает глубинные интенции современной культуры на переориентацию с исследования систем кибернетического порядка - к исследованию систем анти-кибернетических, т.е. не реализующих в своей эволюции глобального "плана", исходящего от структурного, семантического или аксиологического "центра" системы (см. Синергетика). Важнейшим аспектом современного понимания детерминизма в качестве нелинейного (см. Неодетерминизм) выступает отказ от идеи принудительной каузальности, - собственно, именно этот параметр и выступает критериальным при различении синергетических (децентрированных - см. Ацентризм) и кибернетических систем, управляемых посредством команд центра. Согласно синергетическому видению мира, "тот факт, что из многих возможностей реализуется некоторый конкретный исторический вариант, совсем не обязательно является отражением усилий некоторого составителя глобального плана, пытающегося оптимизировать какую-то всеобщую функцию, - это может быть простым следствием устойчивости и жизненности данного конкретного типа поведения" (Г.Николис и Пригожин). В современном естествознании "материя стала рассматриваться не как инертный объект, изменяющийся в результате внешних воздействий, а, наоборот, как объект, способный к самоорганизации, проявляющий при этом как бы свою "волю" и многосторонность", - иными словами, "организация материи... проявляется самопроизвольно как неотъемлемое свойство любой данной химической реакции в отсутствие каких бы то ни было организующих факторов" (А.Баблоянц). (См. также Логомахия, Логоцентризм, Онто-тео-телео-фалло-фоно-логоцентризм, Метафизика.)

Логофилия

понятие, введенное философией постмодернизма для обозначения специфики социокультурного статуса дискурса (см. Дискурс) в западной традиции и фиксирующее аксиологическую приоритетность феноменов рациональности, дискурсивности и логоса в контексте европейской культуры. В понятии "Л.", таким образом, отражается культурная парадигма "видимого глубокого почтения" (Фуко) к дискурсу со стороны классического стиля мышления западного образца. Типологической характеристикой культуры западного типа выступает в этом контексте ее логоцентризм (см. Логос, Логоцентризм), рационализм и метафизическая ориентация (см. Метафизика). Фактически логос и дискурс связываются западным типом рациональности в единый и неразрывный комплекс (см. Онто-тео-телео-фалло-фоно-логоцентризм), фундирующий собой систему оснований классической европейской культуры (см. Универсалии). Вместе с тем, применительно к европейской (и вообще - западной) традиции можно говорить об амбивалентности восприятия культурой самого феномена дискурса. С одной стороны, акцентированный западный рационализм обеспечивает дискурсу очевидно почетное место в системе ценностей культуры западного типа: по оценке Фуко, "казалось бы, какая цивилизация более уважительно, чем наша, относилась к дискурсу?..". Однако на деле за фасадом Л. европейской культуры может быть обнаружено далеко не однозначное к нему отношение. Прежде всего, по мнению Фуко, за декларируемой и внешне демонстрируемой Л. европейской классики скрывается "своего рода страх" перед дискурсом, то есть реальная "логофобия" (см. Логофобия), вызванная имманентным противоречием между линейностью классического стиля мышления и принципиально нелинейной природой процессуальности дискурса (см. Дискурсивность).

Логофобия

понятие постмодернистской философии, фиксирующее феномен неприятия классической европейской культурой той особенности дискурса (см. Дискурс), которая связана с безграничностью его креативного потенциала по отношению к производству смысла. Это неприятие вызвано той особенностью процессуальности дискурса, что эта процессуальность практически не знает границ (см. Дискурсивность), - в то время как презумпция ограничивающего упорядочивания выступает одной из фундаментальных в контексте европейской классики. По оценке Фуко, страх перед дискурсом есть не что иное, как страх перед бесконтрольным и, следовательно, чреватым непредсказуемыми случайностями разворачиванием креативного потенциала дискурса, страх перед хаосом, разверзающимся за упорядоченным вековой традицией метафизики Космосом (см. Хаос, Метафизика) и не регламентируемым универсальной необходимостью (см. Неодетерминизм), - фактически "страх... перед лицом всего, что тут может быть неудержимого, прерывистого, воинственного, а также беспорядочного и гибельного, перед лицом этого грандиозного, нескончаемого и необузданного бурления дискурса" (см. Хюбрис). Не обладая в своем тезаурусе достаточными методологическими средствами для овладения этой стихией дискурса (ибо нелинейные процессы неизбежно воспринимаются как стихийные через призму линейного способа мышления), классическая культура, по мнению Фуко, если не рефлексивно осмысливает, то, по крайней мере, имплицитно чувствует свою уязвимость и беспомощность "перед лицом... грандиозного, неконтролируемого и необузданного бурления дискурса". Именно это обстоятельство вызывает сколь глубокую, столь же и тайную Л. европейской классики по отношению к дискурсу, т.е. характеризующий западный тип ментальности фундаментальный "страх... перед лицом внезапного /в случайности флуктуации - M.M./ появления... высказываний, перед лицом всего, что тут может быть неудержимого, прерывистого, воинственного, а также беспорядочного и гибельного". Феномен Л., характерный для культуры западного образца, порожден, таким образом, глубинным противоречием между имманентной рациональностью и дискурсивностью европейской культурной традиции, с одной стороны, и невозможностью описания в рамках ее классического канона тех свойств дискурса, которые не укладываются в пространство линейной логики. Указанное противоречие делает европейскую классику беззащитной перед лицом своих собственных мировоззренческих оснований, в силу чего за маской "логофилии" (см. Логофилия) европейской классики реально "прячется... страх" перед семантической безграничностью дискурсивной среды (Фуко). Именно этот страх за неприкосновенность собственных рационально организованных оснований (и рефлексивно осмысленных как линейно организованные) лежит в основе интенций европейской классики на ограничение дискурсивной сферы: "все происходит так, как если бы запреты, запруды, пороги и пределы располагались таким образом, чтобы хоть частично овладеть стремительным разрастанием дискурса" (Фуко). Таким образом, именно Л. классической культуры западного типа лежит в основе ее стремления тщательно регламентировать дискурсивные практики, взять под контроль и, в конечном итоге, ограничить дискурсивную сферу (см. Порядок дискурса).

Логоцентризм

понятие, введенное постмодернистской философией (в контексте парадигмы "постмодернистской чувствительности" - см. Постмодернистская чувствительность) для характеристики классической культурной традиции, установки которой критически оцениваются в качестве имплицитно фундированных идеей всепроникающего Логоса, что влечет за собой неадекватное, с точки зрения постмодернизма, осмысление бытия в качестве имеющего имманентную "логику" и подчиненного линейному детерминизму. В античной философии – примат разума над чувствами. Феномен логоса в рационалистическом своем истолковании, по оценке постмодернистской философии, фактически стал символом культуры западного типа, воплотив в себе фундаментальные установки западной ментальности, выражающиеся в акцентировании активизма властного, формального, мужского начала, т.е. фактически фигуры внешнего причинения (критика "онто-тео-телео-фалло-фоно-логоцентризма" у Деррида - см. Онто-тео-телео-фалло-фоно-логоцентризм). Именно в этом своем качестве понятие логоса как краеугольный камень культуры западного образца подвергается рефлексивному осмыслению в философии постмодернизма: семантико-аксиологическая доминанта европейского рационализма фиксируется Деррида как "империализм Логоса", базовая структура европейского менталитета оценена Кристевой через "Л. европейского предложения", налагающий запрет на свободную ассоциативность мышления и др. Кроме того, согласно позиции Л.Сиксус, "логоцентризм подчиняет мысль - все концепции, коды и ценности - бинарной системе". Вся западная культурная традиция рассматривается постмодернизмом как тотально логоцентристская, т.е. основанная на презумпции наличия универсальной закономерности мироздания, понятой в духе линейного детерминизма. (Фуко, правда, усматривает также за видимой и культивируемой "логофилией" западной культуры скрытый страх перед непредсказуемыми возможностями дискурса, его потенциальной неограниченной креативностью, т.е. латентную "логофобию" - "своего рода смутный страх перед лицом... внезапного проявления... неудержимого, прерывного... а также беспорядочного".) При тематическом разворачивании содержания культуры такого типа для нее оказываются характерны, по оценке Фуко, как минимум, две "темы": в онтологическом аспекте - "тема универсальной медиации", в гносеологическом - "тема изначального опыта". Первая из названных "тем" аксиоматически полагает в качестве наличного "смысл, изначально содержащийся в сущностях вещей". Подобная посылка инспирирует такое построение философской онтологии, "когда повсюду обнаруживается движение логоса, возводящего единичные особенности до понятия и позволяющего непосредственному опыту сознания развернуть, в конечном счете, всю рациональность мира". На этой основе формируется образ мира как книги и соответственная интерпретация когнитивных процессов: "если и наличествует дискурс, то чем еще он может быть, как не скромным чтением?" (Фуко). Линейная версия детерминизма оценивается философией постмодернизма сугубо негативно, и прежде всего - в аспекте усмотрения в ее основании идеи преформизма (разворачивания исходно наличной имманентной "логики" процесса). Согласно Лиотару, линейный "детерминизм есть гипотеза, на которой основывается легитимация через производительность: ...последняя определяется соотношением "на входе" / "на выходе"... что позволяет достаточно точно предсказать "выход". В противоположность этому, постмодернистская философия фундирована той презумпцией, что закономерности, которым подчинена рассматриваемая ею предметность, принадлежат принципиально нелинейному типу детерминизма (см. Неодетерминизм). Процессуальное бытие моделируется постмодернизмом как автохтонное и спонтанное - вне того, что Т.Д'ан называет "однолинейным функционализмом". Обрисованная позиция постмодернистской философии влечет за собой и радикальную критику классической картины мира как основанной на идеях исходной упорядоченности бытия, наличия у него имманентного смысла (см. Метафизика, Постметафизическое мышление), который последовательно развертывается в эволюции мира и может быть (в силу своей рациональной природы) реконструирован в интеллектуальном когнитивном усилии (см. Рационализм). Попытка преодоления Л. осуществляется постмодернистской философией по обеим названным "темам". Так, применительно к онтологии, Фуко постулирует тотальное отсутствие исходного "смысла" бытия мироздания: "если генеалогист стремится скорее к тому, чтобы слушать историю, нежели к тому, чтобы верить в метафизику, что он узнает? Что за вещами находится... не столько их сущностная и вневременная тайна, но тайна, заключающаяся в том, что у них нет сути, или что суть их была выстроена по частицам из чуждых им образов". Критике подвергается и классическая презумпция наличия "латентного смысла" истории (см. Постистория). Соответственно, стратегией гносеологических практик оказывается для философии эпохи постмодерна: "не полагать, что мир поворачивает к нам свое легко поддающееся чтению лицо, которое нам якобы остается лишь дешифровать: мир - не сообщник нашего познания, и не существует никакого предискурсивного провидения, которое делало бы его благосклонным к нам". Любая форма дискурса в этом контексте выступает "как насилие, которое мы совершаем над вещами, во всяком случае - как некая практика, которую мы им навязываем". В рамках подобной стратегии философствования центральным предметом философии оказывается дискурс, понятый в аспекте своей формы, а это значит, что центральное внимание философия постмодернизма уделяет не содержательным, а сугубо языковым моментам. Однако, в условиях отказа от референциальной концепции знака вербальная сфера также предстает ни чем иным, как спонтанной игрой означающего, находящегося, в свою очередь, в процессе имманентной самоорганизации. Начертанный на знаменах постмодернизма отказ от логоцентристской парадигмы проявляет себя и в данной области: как констатирует Р.Барт, "нет больше логической ячейки языка - фразы". Деррида эксплицитно провозглашает "освобождение означающего от его зависимости или происхождения от логоса и связанного с ним понятия "истины", или первичного означаемого". С учетом контекста историко-философской традиции Дж.Р.Серль интерпретирует процедуру деконструкции как конституирующую "некое множество текстуальных значений, направленных по преимуществу на подрыв логоцентристских тенденций". На этой основе феномен Л. дасакрализуется в культуре постмодерна (см. Логотомия) и оценивается как подлежащий логомахии (см. Логомахия). Постмодернизм осуществляет радикальный отказ от идеи линейности и традиционно сопряженной с ней идеи однозначной, прозрачной в смысловом отношении и предсказуемой рациональности, выраженной в понятии логоса: как пишет Деррида, "что до линеарности, то я ее всегда ассоциировал с логоцентризмом". Фундированная философией постмодернизма концепция трансгрессии, предполагающая выход за пределы регулируемой логосом сферы традиционно понятой рациональности ("...по ту сторону знания, власти, сексуальности" у Фуко) также ориентирует на "демонтаж Л.", который, однако, при своей семантически исчерпывающей тотальности мыслится постмодернизмом (в силу того, что затрагивает самые основоположения западной культуры) как "дело деликатное" (Деррида). (См. также Логотомия, Логомахия, Онто-тео-телео-фалло-фоно-логоцентризм, Центризм.)

Ложное доказательство

в философии и логике аргументация, основывающаяся на ложных умозаключениях или на посылках, которые еще должны быть доказаны.

Ложь

заявление, рассчитанное на обман, когда говорящий умалчивает или искажает то, что он знает о рассматриваемом положении вещей, либо когда он знает нечто другое, чем то, что он говорит. С точки зрения этики ложь подлежит осуждению, если обман вызван стремлением нанести вред др. человеку или добиться для себя преимущества перед другим. Как бы это ни выглядело, позитивно ложь может быть оценена только из вежливости или из жалости. Много лжи возникает при вопросах: спрашиваемый воспринимает вопрос как принуждение к ответу (соответствующему истине), которого он стремится избежать с помощью лжи (народная пословица: «Не спрашивай меня, тогда мне не нужно будет тебе лгать»), – вот почему уважаемому лицу не нужно задавать никаких вопросов; чаще всего полное молчание недейственно, т. к. оно оставляет слишком много простора для догадок и не предотвращает несчастья (напр., при допросе военнопленного или при вопросах, которые намекают на коммерческую тайну). В подобных ситуациях необходимо в зависимости от случая или по чистой совести различать, что служит высшей этической ценности – правдивость или ложь.

Локализация

(от лат. localis местный) – определение места; в психологии – связанность психических явлений с определенными мозговыми центрами.

Локальность

ограниченность социального взаимодействия условиями места действия, “расположенность” действия в пространстве-времени; контекстуальность интеракций, общения, дискурса. Понятие Л. позволяет зафиксировать включенность окружающей обстановки в процесс оформления устойчивых интеракций. Обстановка при этом понимается как своеобразная сценическая площадка, на которой может быть разыграно лишь определенное действие: деятельность субъектов происходит на фоне “заранее” подготовленных декораций. В дискурс-анализе понятие Л. указывает на наличие априорных моделей интерпретации контекста. Пользователю языка при интерпретации дискурса не обязательно учитывать всю информацию о контексте уже к моменту коммуникации у всех участников процесса общения обычно есть некоторое представление о локальном контексте. Согласно Ортеге-и-Гассету мир каждого конкретного человека организован в “прагматические поля”. Каждая вещь принадлежит к одному из таких полей, в котором она связывает свое “бытие для” с другими вещами, т. е. — последующими и т. д. “Прагматические поля” локализованы в пространстве. Человек живет в мире, состоящем из “ситуативных полей”, более или менее локализованных в пространстве. В теории структурирования Э. Гидденса Л. — необходимое условие поддержания устойчивости процесса взаимодействия индивидов. Самая возможность социального “порядка” есть результат локализации человеческого взаимодействия, его структурации в пространстве-времени. Количественная характеристика Л. (места действия) может варьироваться от ограниченной обстановки (задающей близкие дистанции интеракции) места жительства, фабрики, учреждения до обширных территориальных пространств взаимодействия государств и империй Организация пространства-времени может быть конкретизирована как регионализация — детализация-разбивка окружающей обстановки, определяющая систему дистанций между индивидами, форму их присутствия в социальном пространстве-времени.

Локаята

(санскр. – направленный только на этот мир) – древнеинд. система материализма, объясняющая мир взаимодействием четырех элементов: земли, воды, огня и воздуха; благодаря смешению этих элементов возникает также и духовное. Последователи этого учения, называвшиеся также чарваками, отрицали нравственный мировой порядок и проповедовали чувственное наслаждение как цель жизни.

«Лунь Юй»

(«Суждения и беседы») — основополагающий письменный памятник конфуцианства, записан в 5 в. до н.э. учениками Конфуция в стиле кратких изречений — монологов, диалогов, дидактических максим и т.д. Наиболее близко передает взгляды Конфуция, канонизирован в 1 в., состоит из 20 глав.

Основная идея «Л.ю.» — воспитание человека конфуцианской цивилизации, которая в ретроспективе строится на основе почитания, любви и веры в древность, в перспективе — на основе расширения человеком дао, в настоящем — на основе создания из человеческого субстрата нового человека семьи Поднебесной. Он должен обладать глубоко осознанным (чжи) человеколюбием (жэнь), которое укрепляется чувством долга (и), реализуется в ритуале (ли) и скрепляется доверием (синь). Небо задает ему первый импульс человеческого становления в виде небесной судьбы как нравственной программы и природы/натуры. Далее он сам совершенствует полученную природу с помощью принципа «почитания родителей и старших братьев» (сяо ти), завещанного предками. Процесс становления завершается усвоением культуры (вэнь). В соответствии с этим в «Л.ю.» строится философия дао и дэ: дао генерируется из семейных отношений «почитания родителей и старших братьев» и представляет собой гармоничное сочетание пяти вышеназванных норм (жэнь, и, ли, синь, чжи — в дальнейшем у чан, «пять постоянств»), дэ обобщает и фокусирует их в центре нравственного мироздания. Духовным и политическим предводителем Поднебесной ставится «благородный муж» (цзюньцзы), уравновешивающий в себе физическую естественность и интеллектуальную культуру. Это субъект высшего совершенства, кто хранит культуру, в ком «следование середине» порождает дэ и кто движет и развивает дао в нравственных нормах «пяти постоянств».

«Л.ю.» оказал огромное влияние на всю кит. культуру и сохраняет актуальное значение в современности в контексте построения странами «конфуцианского культурного региона» «конфуцианской духовной цивилизации».

Переломов Л.С. Конфуций: «Лунь юй». М., 1998; Беседы и суждения Конфуция. СПб., 1999.

«Лучший из миров»

характеристика, данная Г.В. Лейбницем реально существующему миру. Бог, создавший этот мир, воплотил, по убеждению Лейбница, лучший из всех возможных (мыслимых) миров: мудрость позволила Богу представить все внутренне непротиворечивые миры, доброта дала ему возможность выбрать лучший из них, и его сила позволила ему реально воплотить данный мир. Свойство быть «Л. из м.» оказывается, т.о., простым следствием трех атрибутов Бога: его всезнания, всеблагости и всемогущества.

Львовско-варшавская школа

существовавшая в кон. 19 — пер. пол. 20 в. пол. школа, активно занимавшаяся проблемами философии и логики. Л.-в.ш. была основана К. Твардовским во Львове, в ее развитии можно выделить два периода: львовский — до конца Первой мировой войны и львовско-варшавский — в 1918—1939. Вторая мировая война и события после нее, прежде всего пребывание Польши в «лагере социализма», в котором марксизм был официальной государственной философией, привели к тому, что Л.-в.ш. перестала существовать как организованное филос. движение. Тем не менее многие известные представители школы продолжали свою работу как в Польше, так и в эмиграции. Можно поэтому в известном смысле говорить о периоде упадка Л.-в.ш., наступившем после 1945.

Школа была весьма многочисленной. В пике своего развития, в кон. 1930-х гг. она насчитывала около 80 человек, работавших во всех областях философии. Тем не менее обычно Л.-в.ш. рассматривается прежде всего как логическая школа. Наиболее видными се представителями являлись: К. Айдукевич, Т. Чежовский, Т. Котарбиньский, С. Лесневский, Я. Лукасевич, A. Тарский и З. Завирский; все они относились к «логическому крылу». К более широкому кругу принадлежали историк философии и эстетик В. Татаркевич, B. Витвицкий и сам Твардовский. Близок школе был также Ю.М. Бохеньский.

Разные истолкования деятельности Л.-в.ш. обусловлены несколькими причинами. Во-первых, школа, даже в узком ее понимании, не была объединена какими-то общими филос. идеями. Ее основанием были некоторые метафилософские представления, у истоков которых стоял Твардовский. Философия должна быть наукой. Философ обязан заботиться о ясности и точности своих утверждений, а также об обосновании высказываемых идей. Философия, понимаемая как наука, должна быть независима от мировоззрения, прежде всего от религии. Хотя, согласно Л.-в.ш., нельзя заранее определить круг тех филос. проблем, которые допускают научное решение, можно, однако, допустить, что некоторые проблемы являются чересчур спекулятивными и их следует отбросить. В существенной мере это был проект, сформулированный уже Ф. Брентано, учителем Твардовского. В сущности, мотивы Брентано всегда были весьма живыми в Л.-в.ш. Метафилософские идеи школы близки тем, которые провозглашались Венским кружком, но были гораздо менее радикальными. Рассматривая историю школы, следует помнить также о двузначности понимания ею логики. Лесневский, Лукасевич и Тарский являлись представителями математической логики, в то время как Айдукевич, Чежовский, Котарбиньский и Завирский были логиками в более широком значении, занимавшимися гл. обр. философией науки и философией языка. И хотя верно, что метафилософская программа Твардовского способствовала как формальным, так и семиотическим или методологическим логическим исследованиям, называя Л.-в.ш. (в более узком смысле) логической, нужно иметь в виду, что она объединяла как тех, кто занимался математической логикой, так и тех, кто подходил к логике с более широких филос. позиций. В силу этого трудно указать точные критерии представительства в Л.-в.ш.; они были сложными. С одной стороны, важными являлись общая метафилософская направленность и круг интересов, а с другой — исходная принадлежность к группе Твардовского, т.е., был ли исследователь его учеником или учеником его ученика. Этим вызвано то, что Л.-в.ш. (на этот раз в более широком ее понимании) была неоднородной по филос. проблемам, которыми занимались ее представители (ими охватывалось все, от логики до эстетики), по взглядам (их трудно описать одним утверждением) или мировоззренческим ориентациям (в ней были, напр., и верующие, и атеисты). Несмотря на это, для школы было характерно ощущение глубинной интеллектуальной общности и единой культурной миссии. Твардовский считал, что существуют филос. сверхдержавы и филос. провинции. Если народ, немногое сделавший в философии, хочет оставаться в ней, он не может поддаваться доминированию философии сверхдержавы, напр., англ., нем. или фр. философии. Он должен стремиться черпать из разных источников, и в этом случае может создать что-то оригинальное. Эти идеи также являлись одной из причин плюрализма Л.-в.ш.

Неверно, однако, что Л.-в.ш. не выдвигала достаточно широко принимаемых филос. идей. В первую очередь это касалось реализма в эпистемологии и абсолютизма в понимании истины, этических и эстетических ценностей. Еще одним общим убеждением была форма рационализма, названная Айдукевичем антирационализмом. Эта позиция требовала, чтобы принимались только такие утверждения, которые являются интерсубъективно проверяемыми и интерсубъективно передаваемыми.

Гораздо более важными являлись, однако, частные идеи и представления. В логике следует упомянуть открытие Лукасевичем многозначных логик, системы Лесневского, а также семантическое определение истины Тарского. Все эти достижения имели важное значение не только для самой логики, но и для философии. В онтологии наиболее интересной концепцией был реизм Котарбиньского, т.е. идея, что существуют только и исключительно единичные материальные вещи. В эпистемологии следует упомянуть прежде радикальный конвенционализм Айдукевича, согласно которому не только теоретические утверждения, но и предложения наблюдателя опираются на конвенции. Как реизм, так и радикальный конвенционализм использовали интересные идеи философии языка. Кроме того, Айдукевич разработал первую категориальную грамматику, основывающуюся на строгих формальных принципах. В методологии науки внимания заслуживают оригинальная попытка Завирского применить многозначную логику в квантовой механике и вероятностная логика в трактовке Чежовского. В дистриптивной психологии (в стиле Брентано) наиболее важные результаты получил Твардовский, проведший различие между содержанием и предметом представления, а также между деятельностью и ее продуктами. В практических вопросах можно упомянуть праксеологию Котарбиньского и его независимую этику. И наконец, в истории философии требуют упоминания работы Лукасевича и Бохеньского, а также монументальный синтез истории эстетики, данный Татаркевичем. В этом кратком перечне указаны далеко не все те важные работы и идеи, которые возникли в рамках Л.-в.ш.

Л.-в.ш. сыграла важную роль в формировании современной пол. философии. Это была типично аналитическая школа, опирающаяся на континентальную, брентановскую филос. традицию. От Венского кружка школа отличалась гораздо большим вниманием к традиционным филос. проблемам, несмотря на свой программный минимализм. Школа составляет, по-видимому, известную альтернативу той аналитической мысли, которая традиционно восходит к англ. философии.

Философия и логика Львовско-Варшавской школы. М., 1999; Skolimowski И. Polish Analytical Philosophy. London, 1967; The Lvow-Warsav School and the Vienna Circle. Dordrecht, 1988; Wolenski J. Logic and Philosophy in the Lvow-Warsaw School. Dordrecht, 1989; Polish Scientific Philosophy. Amsterdam, 1993.

Любовь

глубоко интимное (внутреннее) чувство человека, направленное на другого человека или на какой-либо объект вообще. Любовь есть свободное выражение чувств личности, и ее свобода глубоко иррациональна: она может прийти и уйти без всякого объяснения, любовь нельзя вызвать насильно. Любовь глубоко индивидуальна, ее избирательность также не укладывается в рамки логики. Сложность любви заключается в том, что в ней соединяются духовные и биологические, интимные и социально-культурные начала. Любовь проявляется в форме эмоциональных переживаний. Она избирательно активна, часто наделяет предмет любви идеальными качествами, но и часто видит его глубже и истиннее, чем все прочие. Любовь предполагает не только физическую, но и душевную и духовную близость: интересы любимого человека становятся собственными интересами. Настоящая любовь характеризуется многими качествами: глубиной переживаний, жертвенностью, милосердием, терпимостью, верностью, участием, взаимопомощью и др. Главное в любви то, что любимый человек выступает как высшая ценность, он уважается как личность, достойная особого внимания, предпочтения и почитания. Любовь следует отличать от сопутствующих, но не выражающих ее сути явлений, – влюбленности, страсти, сексуальной предпочтительности.

В широком смысле стремление друг к другу, предполагающее в своем существовании уважение друг друга и даже способствующее этому. Древнеинд. веды и древнегреч. философия (Гесиод, Эмпедокл) расценивают в этом смысле любовь как космический принцип, посредством которого усмиряется и объединяется Вселенная во всем ее стремящемся к распаду обилии сил и форм. Перенесенная на человека, любовь означает, с одной стороны, телесно-душевный принцип продолжения рода (см. Эротика), с др. стороны, душевно-духовный принцип «платонической любви», свободной от всякого желания обладания. Христианство проповедует любовь между Богом и человеком (сострадательная любовь Бога, почтительная любовь человека), так же как и людей между собой (заповедь христ. любви к ближнему, причем понятие ближнего распространяется на всех людей – и на друзей, и на врагов). Шопенгауэр рассматривает любовь как равную состраданию. В этике любовь – это «добродетель, личности в отношении к др. личности, представляющая собой частичку ценности личности любящего и направленная на ценность личности любимого, преданность ему... Ибо все, что есть в тебе ценного, выполняет свое назначение тем, что является также ценным «для кого-то»... Любящий дает любимому... новое измерение своей сущности – быть «для него» (в то время как обычно он – только бытие «в себе»). Личная любовь является для личности дополнением к его ценности, приданием смысла его бытию» (Н. Гартман); см. Любовь к дальнему. В теории познания любовь – предпосылка и начало процесса познания (см. Повиновение, Отдавание себя, Объективность). Августин говорит: «Tantum cognoscitur, quantum diligitur» (лат. – «Мы познаем в той мере, в какой любим»); аналогичное утверждают Гёте, Леонардо да Винчи, Джордано Бруно. У Паскаля любовь («сердце») прокладывает разуму дорогу к вещам и людям. Отношение между любовью и познанием, глубоко проникающее в суть всего существующего, вскрыл прежде всего Макс Шелер («Liebe und Erkenntnis», в «Schriften zur Soziologie und Weltanschauungslehre», Bd. I, 1923); «порядок любви» (лат. ordo amoris), т.е. такой порядок, согласно которому человек уважает этические ценности (см. Этика) и сообразует с ними свое поведение, является самой значительной индивидуальной отличительной чертой его личности. С точки зрения Сартра, любовь по своему существу есть план, как заставить себя полюбить. Идеал, цель и ценность любви состоят в том, чтобы влиять на свободу другого, но вместе с тем оставлять ее невредимой: она должна сама побудить себя к тому, чтобы стать любовью. «Желать стать любимым – значит желать принудить другого все вновь и вновь создавать меня как условие своей свободы».

В истории культуры любовь понималась и как космическая сила, объединяющая все существующее в мире, и как чувство, вытекающее из «естественной природы» человека. Любовь основывается на общности интересов людей, их потребностей, целей, ценностей и сопровождается сильными эмоциями, отличающимися постоянством. Любовь к другому человеку – «к ближнему» и «дальнему» (мужчине, женщине, родственнику, друзьям, ко всем людям земли) – это утверждение ценности, неповторимости каждого отдельного человека независимо от его положения в обществе, цвета кожи, вероисповедания, политических и иных пристрастий. «Возлюби ближнего, как самого себя», – говорится в Библии. Но самое трудное для нас – это любовь «к дальнему» – к истине, идеалу, Родине, Народу, Человечеству. Ради этой любви многие готовы отказаться от личного счастья, пожертвовать своей жизнью. Любовь требует от любящего сострадания, терпимости, бескорыстия, сопереживания, чуткости, принятия любимого таким, «какой он есть». Любят не за что-то, а просто так. Кроме того: «Любить значит жить жизнью того, кого любишь» Л. Н. Толстой).  Одновременно любовь предполагает оценку предмета любви с позиций высоких моральных принципов и идеалов. Любовь – это действия, способствующие тому, кого любят, стать таким, каким он должен быть. Проявлениями любви могут быть половая любовь, дружба, товарищество, взаимная симпатия, творческое содружество и т. д. Противоположностью любви являются ненависть и равнодушие. Любовь как высшее из человеческих чувств это обязательно - всеполнота нравственности, "влечение одушевленного существа к другому для соединения с ним и взаимного восполнения жизни" (В.С. Соловьев). Отрицая себя как эмпирическое существо во имя другого, человек тем самым утверждается как личность, то есть в подлинном, истинно-человеческом смысле. Любовь – интимное и глубокое чувство, устремленное на другую личность, человеческую общность или идею. Это страстное и волевое утверждение бытия предмета любви. В межличностных отношениях любовь - это прежде всего видение прекрасной индивидуальности другого человека, переживание его уникальности и неповторимости. Она связана со стремлением к глубокому внутреннему союзу с любимым, к взаимослиянию, при котором, однако, каждая сторона сохраняет свою индивидуальность. Любовное отношение к другому человеку необходимо включает в себя такие моменты, как забота, ответственность, знание и уважение. Наряду с индивидуальной избирательной любовью человеческая культура предполагает существование неизбежной любви, распространяющейся на всех людей. Это – любовь-благоволение или любовь-милосердие. Она основана на признании достоинства любого человека и его права на счастье как одного из высших человеческих достижений.

Любовь к ближнему

провозглашенная христианством этическая ценность, которая соответствовала осн. этической ценности древности – справедливости, Являясь вместе с тем более широкой по содержанию. Любовь к ближнему означает, что одна личность заступается за другую, так же как за саму себя (см. Альтруизм), не рассуждая о правах, заслугах или достоинствах этой личности. Любовь к ближнему не есть явление, сопутствующее состраданию; она есть чувство и стремление, рассматривающее др. личность как некую ценность.

Любовь к дальнему

в этике любовь к кому-то далекому, подчас неведомый иным людям идеал, осуществление которого подняло бы человечество на более высокую ступень. Любовь к далекому отличается от любви к ближнему величием морального мужества и душевной щедрости. Понятие любви к далекому восходит к Ницше («Так говорил Заратустра»).

Любомудры

философский кружок, возникший в 1823 г. в Москве. В него вошли Одоевский (председатель), Веневитинов (секретарь), Киреевский, Кошелев, Η. Μ. Рожалин (см. Архивные юноши). Заседания его, по словам Кошелева, проходили тайно. В декабре 1825 г. Одоевский уничтожил его протоколы и кружок самораспустился. После самороспуска тайного философского об-ва его члены продолжали собираться вместе. Т. обр., влияние Л. не исчерпывается хронологическими рамками его существования, более того, деятельность его участников только и развернулась в кон. 20 — нач. 30-х гг. XIX в. Члены кружка называли себя "Л. ", чтобы указать на отличие своих взглядов от фр. философии XVIII в. В Европе ей на смену пришла нем. идеалистическая философия, к-рую Л. рассматривали как мощный толчок для "философского пробуждения" России (в особенности учение Шеллинга) (см. Шеллинг в России), для философского осмысления национального бытия. В кружке Л. обсуждались вопросы о том, в чем предназначение России, на что она может надеяться, какова ее судьба. Л. видели свою задачу в построении мировоззренческой основы рус. культуры. Они верили в создание абсолютной теории, посредством к-рой можно было бы удовлетворить все духовные потребности человека, выработать проект наиболее совершенного об-ва. Философия, понимаемая в шеллингианском духе, мыслилась как альфа и омега умственной деятельности России, путь к ее совершенству и цельности. Ведущая роль в утверждении шеллингианской ориентации кружка принадлежит талантливому, рано умершему Веневитинову. По его мнению, философия должна сплотить все области умственной и художественной деятельности, прояснить историческую роль России. Одоевский не раз подчеркивал необходимость создания журнала, ибо в России "нет даже ни одного журнала, в котором хотя бы несколько страниц были посвящены философии, которые бы знакомили с усилиями гениев, друзей человечества". В 1824 г. был основан журн. "Мнемозина", вышло всего 4 книжки, и журнал перестал существовать к кон. 1825 г. На его страницах особое внимание уделялось эстетике, к-рую Л. стремились превратить в науку, способную преобразовать об-во, и на ее основе развивать литературно-художественную критику. Авторы журнала критиковали общественные пороки, объясняя падение религии распространением утилитаризма И. Бентама; торгашеской расчетливости они противопоставляли веру и поэзию. (Эти мысли нашли свое выражение в статьях Веневитинова "Скульптура, живопись, музыка", "Утро, полдень, вечер, ночь", "Письмо графине NN [А. И. Трубецкой]", "Беседа Платона с Анаксагором".) Одоевский выступил в журнале не только как ревнитель распространения философии, но и как моралист-сатирик. На собраниях бывших членов кружка Л. в доме Веневитиновых в сентябре 1826 г., когда Пушкин читал своего "Бориса Годунова", было решено создать новый журн. "Московский вестник". Веневитинов выработал его программу под заглавием "Несколько мыс- ' лей в план журнала", определив его общественно-воспитательное значение. Главной темой журнала должен был стать вопрос об отношении рус. просвещения к зап. Философский романтизм в России расцвел тогда, когда на Западе он уже утратил свое влияние, нужно было либо усомниться в идеях романтизма, либо в возможности Европы воплотить идеалы свободной творческой личности, самобытной культуры. Л. предпочли второе, объявив, что "девятнадцатый век принадлежит России" (Одоевский). Болезнь Запада, разъясняли Л., в том, что он слишком занялся "вещественными условиями вещественной жизни", что "чувство самосохранения развилось до щепетильного эгоизма и враждебной предубежденности против ближнего", что "потребность истины исказилась в грубых требованиях осязания и мелочных потребностях" (Киреевский). В противовес этому Л. поднимают проблему рус. образованности, связав ее с развитием отечественной словесности, к-рая призвана была выражать народный дух и вместе с тем ориентироваться на цельную личность, ее глубинные устремления, поднимающие над обыденностью. Романтики-Л. не создали стройной философской системы, философские высказывания переплетены у них с рассуждениями по вопросам эстетики, художественного творчества, разбросаны в художественных произв., в письмах, статьях. Их творчество можно назвать своего рода комментарием к культуре, не лишенным глубины и оригинальности. Без него не мог бы состояться следующий этап философского развития, не мог бы воспитываться вкус читающей публики. Они первые подняли вопрос о цельности знания, указав, что раздробленность внутреннего духовного мира есть главное препятствие к постижению истины в цельном виде, отметили моральный упадок европейской цивилизации, осудили эгоизм, индивидуализм, страсть к наживе. Успешно освоив нем. философию, они много сделали для того, чтобы освободить теоретическое знание от эмпиризма. Но главное, они способствовали утверждению идеи национальной литературы и искусства.

Лит.: Кошелев А. И. Записки (1812—1883). М., 1991; Пятковский А. П. Князь В. Ф. Одоевский и Д. В. Веневитинов. 3-е изд. Спб., 1901; Сакулин П. Н. Из истории русского идеализма. Князь В. Ф. Одоевский. М., 1913. Т. 1, ч. 1; Манн Ю. В. Русская философская эстетика. М., 1969; Каменский 3. А. Московский кружок любомудров. М., 1980; Сахаров В. И. Из истории русского романтизма. М., 1988; Песков А. М. У истоков русского философствования: шеллингианские таинства любомудров // Вопросы философии. 1994. №5.

Лютеранство

одно из главных направлений протестантизма, основанное М. Лютером. Единственным источником вероучения Л. провозглашает «апостольские и пророческие» книги Ветхого и Нового Заветов в специфической интерпретации Лютера и его последователей (прежде всего, Ф. Меланхтона). Всякое посредничество церкви в деле спасения («оправдания») отвергается: спасают не добрые дела и подвиги благочестия, а только личная вера (sola fide) в искупительную жертву Иисуса Христа, которая даруется не по заслугам человека, но по абсолютно свободной воле Бога как проявление его безграничной справедливости и милосердия. Л. отвергает чистилище, заупокойные молитвы, монашество, поклонение святым и их мощам, иконам; из семи таинств оставлены лишь крещение и причащение, истолкованные в свете sola fide: как традиционные церковные обряды. Провозглашая равенство всех верующих перед Богом, Л. отвергает ин-т священства и церковную иерархию, но постепенно вырабатывает все более строгую процедуру посвящения в пасторы (ординация), влияние которых в церкви неуклонно возрастает.

Многолетняя борьба между Л. и Римом завершилась Аугсбургским религиозным миром (1555), закрепившим право князей определять религию подданных по принципу «чья земля, того и вера». Церковь действует в соответствии с сформулированным Лютером разграничением — сферы Евангелия, имеющей дело с религиозной сущностью человека, и сферы Закона, регулирующего мирскую жизнь общества. Управление лютеранской церковью в конечном счете подчинено светской власти, но последняя не может вмешиваться в духовную жизнь подданных. В настоящее время в мире насчитывается около 80 млн лютеран, преимущественно в Германии и соседних странах. В России число последователей Л. невелико.

 

email: KarimovI@rambler.ru

Адрес: Россия, 450071, г.Уфа, почтовый ящик 21